Книга Собаня, страница 148 – Алекс Лоренц

— Здравствуйте, – кланяюсь.

— К Тимохвею в гости приехал? – спрашивает.

— К нему, – отвечаю.

— Он домой не возвращался покамест.

— А куда ушел, не знаете?

— Соткуда ж я знать буду. Хвотограхвировать, небось, опять побёг.

— ?

— Хвотограхвировать, – повторяет. – Вчерась увесь день мельтешил тута, щелкал…

— Ясно, – говорю. А сам думаю: что-то тут нечисто. – Есть тут посмотреть чего интересного?

— Церква, – отвечает не задумываясь. – Токмо тама уж нету давно ничаво. Долго конюшня была… Таперь разруха тама.

— Про церковь-то я знаю…

— Кладбище старое еще имеется. Токмо тама уж тоже нету почти ничаво, и далёко оно сотсудова. В лесу. Заросло усё. Усе померли да поразъехались, чьи родственнички в той землице лежат.

Не, думаю, вот туда я точно не ходок.

Говорю спасибо, ухожу. И чувствую, старухин взгляд за мной по пятам крадется.

Подымаюсь на горку, где типа сеть ловится. С обеих сторон лес начинается, а впереди поля распаханные. Ветер обдувает – мама не горюй. В овраге-то оно не чувствуется, а тут прям сносит.

Осматриваюсь. По правую руку – кладбище. Но, видать, не старое, про которое бабка говорила, а обычное. Сразу и не разглядишь – спряталось в деревьях. Еловые лапы на дороге. В глине вымазаны. Кого-то схоронили недавно.

Звоню.

Абонент не отвечает или временно недоступен.

Может, он, этот ваш абонент, ногу сломал да помирает на хладной земле под дождем? Знать бы, где…

Спускаюсь обратно в овраг, подымаюсь на другой склон, откуда приехали с дядь Митей. Замечаю красную лужу у обочины. Ну, не то чтоб совсем красная, но… Как будто кровища на этом месте лилась, а потом дождь размыл.

И тут случайно цепляется взгляд за ближнее дерево. Зря, мужики, очень зря.

Там собака висит. Шея свернута, башка наполовину оторвана, как словно когтями драли или не знаю еще чем. И глазья в слезах на меня смотрят, как с фотографии. Не в сторону куда-нибудь, а на меня! И кровушка по стволу стекает.

Это что ж за изверг, что собачонку несчастную так!..

Яичница с пивом к горлу подступила, наружу попросилась.

Отворачиваюсь, иду дальше.

А перед глазами картина: Тимофей вот так же со свернутой шеей висит враскоряку на дереве – голова набок да кусок позвоночника наружу торчит. Не просто ведь так он исчез ни с того ни с сего, ей-богу.

И какого ляма мне дома не сиделось? Потянул же черт в эту Упорову Топь. Мне ведь подсказывало что-то глубоко внутри: не езди туда, Андрюша, не надо, хуже будет – и пива нормально не попьешь, и яйца тебе отрежут.

На верху горки из окна рожа противная пялится. Наполовину заросшая седыми волосами, наполовину нет. И глаз один словно бы зашит. И губа верхняя вздернута. Вроде как улыбается, а вроде как и нет.

Зоопарк, млядь. Паноптикум.

Церква посреди серых зарослей под дождем – словно врата ада, которыми давно не пользовались.

Зайти или не надо?

В жопу. Лучше рвануть к чертовой матери пешком до Куксина.

А вот хренушки там. Рюкзак-то ты свой в доме оставил, остолоп, мать твою.

Придется возвращаться. Опять мимо дерева с собачьим трупом, мимо лужи кровавой. Если Тимофей на месте, хорошо. Если нет, заберу пожитки да домой двину.

Дорога совсем раскисла. Еще час-другой – станет каша. Без резиновых сапог двух шагов не сделаешь.

Опять это дерево с собакой. Специально смотрю в другую сторону.