Книга Старик, страница 112 – Алекс Лоренц

И я их узнал.

Я узнал его.

Науменко.

Вернее, оба они были Науменко. С каждой страницей, с каждым скрипом рассохшегося корешка я все тверже убеждался: один из этой парочки – Светозар.

Пока я увлеченно листал альбом, вернулся Илья – уселся рядом. Я на него даже не взглянул.

Университетские фотографии щекастенького парня. Вручение дипломов. С годами он раздобрел, превратился из нескладного подростка в эдакого викторианского упитыша. По-прежнему похож на брата, но теперь лишь отдаленно.

По фотокарточкам выходило, что Светозар с братцем-пухляшом заканчивали школу порознь. Да, пожалуй, так. Все верно: ведь Светозар был на выпускной фотографии класса Инны Злобиной. А здесь его нет.

Я долистал почти до конца, когда увидел нечто, от чего у меня в голове разорвался фейерверк. Теперь-то я стал понимать…

Я повернул голову к Илье – поделиться свалившимися на меня догадками.

На диване подле меня сидело чудовище. В скудном свете из вороха черной одежды и волос цвета воронова крыла выглядывало иссиня-белое лицо – гримаса посланницы с того света. Резко очерченные дуги бровей над безумными немигающими глазами. Судорожно застывшая улыбка от уха до уха.

Из-под одежд вынырнула бледная рука. Блеснул серп.

Я отпрянул, вскочил, выронил мобильник, спихнул на пол альбом. От резкого движения в голове помутилось. Меня повело, я задел столик. Ноги отказали. Я бессильно опустился на пол.

Свет погас.

Искаженное нечеловеческой злобой лицо стремительно приблизилось, заслонив собой весь мир, словно чудовищный голубоватый лунный диск.

Скрип петель.

Топот.

Неужели Илья меня предал?

И зачем только я ему поверил…

Старая деревенская дорога в октябрьском полумраке казалась совсем запущенной. Не такой я ее помнил со времен своего детства. Тогда она была хорошо наезжена. Туда-сюда сновали колхозные трактора, грузовички, кони-тяжеловозы тянули телеги с поклажей. Казалось, так будет всегда.

Но теперь деревня почти вымерла. Вон, вдалеке выглядывают из серых зарослей скособочившиеся домишки. Наверное, жилых почти и не осталось. Помню времена, когда окраинная улица начиналась не во-о-о-о-о-он там, а где-то здесь. Теперь от десятков хозяйств не осталось и следа.

Вдалеке, у первых построек, из тумана проклюнулась медленно движущаяся фигура. Тяжело опираясь на костыль, она ковыляла в мою сторону.

Другой.

Он остановился у самой границы деревни и жестом поманил меня к себе.

Я повиновался.

На полпути я повернул голову влево и увидел чуть поодаль от дороги, на возвышении, погост. Там похоронены мои родственники. Кроме матери – ее мы предали земле в городе.

И кроме сестры.

Ноги сами вели меня по исчезнувшей почти тропинке к маленькому кладбищу. Как и все здесь, оказалось оно совсем не таким, каким я его запомнил. Неухоженное, сплошь заваленное буреломом. Деревянные кресты в большинстве своем повалились, сгнили, превратились в труху да почерневшие деревяшки с торчащими ржавыми гвоздями. С металлических памятников неопрятно облупилась краска.

Я стал вспоминать, где похоронены мои родные. Побродил среди покосившихся оградок, споткнулся пару раз о кочки. Нашел. Вот, оградка сохранилась. Памятники отцу и сестре стоят на своих местах. На отцовском вместо овального портрета ржавое пятно с потеками. А вот Тамаркин портретик сохранился.