Книга Старик, страница 111 – Алекс Лоренц

Чувствуется свежий запах недавнего пребывания человека. Особый. С отчетливой примесью того парфюма, которым пользовался Науменко.

Осторожно прикрыв за собой дверь, мы вошли.

За залом – спальня. Небрежно застеленная железная кровать, стул со спинкой у окна, лакированный шифоньер, тумбочка.

Я уселся на кровать рядом с тумбочкой, достал свой мобильник, чтобы светить на содержимое фонариком. Выдвинул верхний ящик. Илья пристроился рядом.

Несколько упаковок фенобарбитала. Лекарство против эпилептических припадков. Вот оно как. Если Науменко здесь действительно жил, препарат принадлежит ему. Где-то я, помнится, читал, что писатель Достоевский уверовал в бога из-за чрезмерно правдоподобных галлюцинаций во время приступов эпилепсии…

«У вас нет воды? Лекарство запить». – «Нет». – «Пойду попрошу в буфете».

Внутри оказалось несколько объемистых альбомов для фотографий. Я вытащил верхний, положил себе на колени и стал листать. Он был до отказа забит газетными вырезками разных лет – с шестидесятых по нулевые. Вырезки перемежались семейными фотокарточками. Как только я открыл альбом, ветхие, пожелтелые, рыхлые бумажки шелестящими хлопьями полетели на пол.

Лоси… Лоси… Лоси… Черно-белые фотографии семейной пары. Позже – цветные: эти же супруги с двумя очаровательными карапузами-близнецами в тесной однокомнатной хрущевской конуре, где яблоку упасть негде. В тесноте, но счастливые. Или притворяются, будто счастливы…

На природе… В городском парке у фонтана… Лоси… На берегу укутанной в зелень речушки… Лоси…

— Вы слышали?! – воскликнул вдруг Илья.

— Что? – встрепенулся я. Меня настолько поглотило наблюдение за чужой семейной жизнью тридцатилетней давности, что действительность на какое-то время бесследно растворилась в истории, что рассказывали фотографии.

В моей голове витала рассеянная мысль: а остались ли у меня фотокарточки из детства? Пожалуй, пара-тройка парадных школьных – на том и все. А где они сейчас, знать не знаю. Вероятно, выбросил еще добрых три десятка лет тому во время плановой ликвидации хлама в квартире.

Ни одной фотокарточки с отцом и матерью. Ни одной – с Тамарой. Почему? Быть может, то была не моя жизнь, а кого-то другого?

Другого.

— Анатоль Василич, вы чего? – вновь вывел меня из оцепенения мальчонка.

Я повернул к нему голову, водрузил на место отвисшую нижнюю челюсть. Судя по выражению лица Ильи, он начал помаленьку жалеть, что связался со мной для такого опасного и ответственного мероприятия.

— Я ничего не слышал, – пролепетал я.

— Мне показалось, кто-то ходит внизу. Пойду проверю.

— Давай, – бесцветно согласился я и вернулся к просмотру альбома.

Илья поднялся с дивана. Устало застонали старые пружины.

Лось попал под поезд неподалеку от деревни Хутор-Бор… Лоси уничтожили гектар леса, обглодав с деревьев кору…

Поляроид. Начало девяностых. Близнецы идут в школу. Взрослеют у меня на глазах. Поляроиды сменяются фотокарточками с «мыльницы». Четвертый класс, пятый… за годы работы педагогом я научился безошибочно определять возраст детей… Шестой… седьмой. С родителями на лыжной прогулке. За школьной партой – тянут руки.

К десятому классу сходства у близнецов поубавилось. Один вытянулся на полголовы выше другого. У того, что ниже ростом, наметилась пухлощекость.