Книга Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда, страница 62 – Рина Белая

— Ты прав. За тысячу лет… это первый раз, когда я играю в шахматы с существом вроде тебя. С кривым носом, смертным телом и… без всякого величия.

— Люди не идеальны, — машинально отозвался Вася и запнулся.

Он знал — он не победит. Нельзя выиграть у того, кто играет веками. Но можно играть иначе.

— У вас тут все идеальные? Никто не болеет, да? — спросил Вася, неожиданно для самого себя.

— Мои фигуры совершенны, — сказал граф, отрывая взгляд от доски. — Потому что мир, который я построил, таков. Чист. Гармоничен. Вечен.

— А у нас все наоборот, — пробормотал Вася и добавил: — У нас — гастриты, искривленные носовые перегородки, один глаз чуть косит, второй — уставший…

— Гастриты? — переспросил граф, будто впервые столкнулся с этим словом.

— Ну… это когда жжет внутри. В животе. От кофе, от стресса и плохих решений.

Граф задумался, оторвав взгляд от доски. Он смотрел сквозь Васю, будто пытался представить себе этот «кофе» и «стресс», как заклинания из чуждой ему магии.

— Что же это за стресс, — произнес граф с любопытством алхимика, — который способен… сжигать внутренности?

— Это когда у тебя под угрозой король и банковский счет одновременно, — начал Вася. — А ты все равно сидишь на дне рождения у тети Нины, слушаешь, как твой желудок переваривает собственную слизистую, улыбаешься… еще и извиняешься, что поздно пришел.

Граф приподнял бровь. Он явно мало что понимал, но почему-то слушал.

Партия продолжалась. С каждой следующей фигурой Вася говорил чуть больше, чуть искреннее. А граф все слушал — не перебивая.

— Есть еще мигрень, — продолжил Вася. — Это как если в твоей голове поселился злой маленький дятел и долбит клювом изнутри. А ты все равно идешь на работу.

— Работу? — переспросил граф.

— Ну да. Это когда ты делаешь вещи, которые не хочешь делать, для людей, которых не уважаешь, за деньги, которых не хватает.

— Хватает… на что?

На доске оставалось все меньше фигур. Белые явно отставали — граф играл идеально, ходы были выверены, предсказуемо беспощадны. Вася играл неуклюже, но в его ходах иногда проскальзывало нечто странное — интуиция, глупость, дерзость. Все, что не укладывалось в порядок графа.

— Ну скажем… на ипотеку, — ответил Вася. — Это когда ты берешь у банка денег, чтобы купить себе угол, в котором будешь жить тридцать лет и страдать, что потолок течет.

Граф замолчал. На лице — легкое, почти невидимое замешательство. Фигура в его руке зависла в воздухе, не касаясь доски.

— А еще есть невралгия, — не унимался Вася. — Это когда кажется, что тебе прострелило все — от уха до задницы — и ты не можешь ни сидеть, ни стоять, ни даже лежать. И уж точно не играть в шахматы.

— Это все… страдания твоего мира? — осторожно уточнил граф.

— Ну, есть еще геморрой, — добавил Вася, словно между делом. — Но туда лучше не лезть. Там все… темно и сложно.

Граф медленно поставил фигуру обратно — не сделав хода.

Он смотрел на Васю с видом вампира, который только что заглянул не в бездну бесконечной тьмы, а в панельную многоэтажку с запахом жареного лука, надсадным кашлем соседа и плохим Wi-Fi.

— Ты хочешь сказать, что в твоем мире… все такие?

— Ну да, — Вася почесал свой неидеальный нос. — Никакой тебе вечности. Никаких суперспособностей. Только язвы, кредиты и будильник на 5:40…