Книга Унесенные морем, страница 73 – Бет О'Лири

Зик придумывает потрясающую конструкцию из остатков брезента и импровизированной воронки, созданной из картонных втулок из-под туалетной бумаги. Они довольно быстро размокают, но благодаря этой системе нам удается наполнить ведро за несколько часов. Несу его к кухонной раковине так же бережно, как несла Мэй к ее колыбельке, когда она была совсем крошкой.

— Посмотри налево, – говорю я, заметив наполненную до краев миску.

Мы на палубе, темнота сгущается, и становится трудно разглядеть, что мы делаем. Дождь небрежно стучит по палубе, бисером повисая на ограждении; капли поблескивают в свете луны. Здесь я не так сильно ощущаю дурноту, но с тех пор, как мы возились с парусом, меня вырвало уже дважды, и оба раза, свешиваясь за борт, я пугалась. Я теряю калории и питательные вещества, а у меня их не так много в запасе.

— Поймал, – говорит Зик, наклоняясь к миске и поднося ее к губам.

Сначала мы старались экономить воду и не накачиваться под завязку, ведь мы не знаем, сколько продлится дождь. Но поскольку мы наполнили раковину на кухне почти доверху – только чтобы вода не выплескивалась при качке, – то можем позволить себе выпить по целой пинте, медленно потягивая воду и облизывая губы: мы выяснили, что эта уловка способствует равномерному потреблению воды.

Лавируя в темноте между мисками с водой, я натыкаюсь на штурвал. Похоже, мы можем гордиться «Веселой соней» – она вприпрыжку движется вперед, без видимых усилий преодолевая волну за волной, – но всякий раз, когда более мощный сноп брызг достает до ограждения, у меня крутит живот, а вера колеблется.

Пробравшись в трюм, мы без сил падаем в темноте на диван.

Зик задевает меня рукой, и я морщусь – мы оба промокли до нитки, – но у меня не осталось энергии, чтобы снова встать и переодеться.

— А мы здорово справляемся, – замечает Зик, убирая с лица мокрые кудряшки. – Прошло уже больше недели, а мы еще здесь.

— Восемь дней торчим в открытом море, хрен знает где, – с неподдельным удивлением говорю я.

— И ничего нам не делается, – говорит Зик.

Бросаю взгляд на его живот. Надеюсь, он его не слишком напрягал сегодня, со всей этой движухой. Его губы изгибаются в улыбке: он знает, как сильно я боюсь за него. Он пихает меня в плечо – типа да ладно тебе! – а я бросаю на него в темноте косой взгляд – типа ты что, реально думаешь, что я когда-нибудь перестану волноваться за тебя? Наши плечи соприкасаются, глаза Зика влажно поблескивают в темноте, но через несколько секунд он, как обычно, отодвигается.

— Схожу за сухими полотенцами, – говорю я, рывком вставая с дивана и стараясь не поддаваться разочарованию.

Я устала. Пальцы онемели от холода и до сих пор плохо слушаются. Я рассеяна и взвинчена, а еще меня тошнит, поэтому я делаю глупость – из тех, что случаются, когда ты настолько истощен, что почти ничего не соображаешь. К примеру, когда Мэй было три недели, я налила молоко на поджаренный хлеб Пенни, а не в свою миску с хлопьями. Мой мозг обманывает себя, что он работает, но на самом деле его ресурсы практически на нуле.

Когда лодка в очередной раз подпрыгивает, я протягиваю руку и хватаюсь за дверь ванной, чтобы не потерять равновесие. Дверь, как обычно, складывается гармошкой – я знаю, что так происходит всегда, и мне следовало понимать, что это не надежная опора.