Книга Унесенные морем, страница 64 – Бет О'Лири

— Но паб был маминой мечтой, это точно, и я хотела продолжить ее дело, – быстро добавляю я.

Задумчиво глядя на меня, Зик говорит:

— Но это был не твой выбор.

— Я выбрала их. Маму, Пенни, Мэй. – Я пожимаю плечами. – Они моя семья. И моя мама была потрясающим человеком. Даже несмотря на то, что она все время сбивалась с ног, да еще за пабом надо было следить, у меня всегда было такое ощущение, что она найдет для меня время, если мне будет нужно.

Раньше мне было трудно говорить о маме, и мне по-прежнему до боли не хватает ее, но в то же время это приятно. Не хочу забывать ничего, что связано с ней: дурацкие песенки, которые мы сочиняли в машине, запах ее волос после мытья и то, как она ласково брала меня за подбородок, когда мне было страшно, и говорила: «Эй, я с тобой, поняла?»

— Похоже, она и правда была прекрасна, – мягко замечает Зик. – И о Пенни она тоже заботилась?

— Как о родной. Пенни лет, наверное, с шести большинство выходных проводила у нас. Ее мама была певицей. Она часто приходила поздно или без предупреждения уезжала в какой-нибудь город на подработку. В итоге, когда Пенни было десять лет и она уже практически жила у нас, мама обустроила ей спальню в свободной комнате в нашей квартире над «Якорем». С тех пор Пенни вообще перестала возвращаться к матери – она называла паб своим домом.

Помню, когда она впервые так сказала. Я была в таком восторге, словно мы наконец-то забрали Пенни себе. Я обожала, когда Пенни оставалась с ночевкой: мы смотрели мультики, сидя в пижамах на ковре в гостиной; мы плели фенечки и давали друг другу безумные обещания всегда быть вместе. А утром мы просыпались и со всех ног бежали в паб, чтобы поесть хлопьев, пока мама готовится к открытию. В такие моменты у меня было чувство, что здесь и сейчас у меня есть все, что я люблю.

— Тебя когда-нибудь напрягало, что твоя мама оставила лодку Пенни? Она ведь не ее ребенок, – спрашивает Зик.

— Мэй – тоже не мой ребенок, но я бы оставила ей все, что у меня есть.

Глаза Зика слегка округляются. Может, это прозвучало резковато.

— Прости, – бормочет он.

— Да все в порядке, просто для меня семья – это не только кровные узы. – Я переворачиваю кружку, стараясь допить кофе до капли.

Зик ненадолго замолкает, задумавшись, а потом продолжает:

— Вы, значит, выросли вместе в пабе? И как оно было?

Шумно, тепло и суматошно. Я бродила между барными стульями, гладила собак у камина и наблюдала, как мама наливает пиво, запрокидывая голову и смеясь – раскатисто, грубо и непристойно. Были недоеденные бургеры на ужин и домашка за вечно пустующим столиком у туалета. Потом были бесконечные смены, перетекающие одна в другую, когда я возвращалась наверх, только чтобы поспать.

— Совершенно особенная жизнь, – вместо этого говорю я. – Жизнь в пабе.

— Ты много пила?

— Я – нет. А вот Пенни какое-то время слишком увлекалась: вжилась в образ молодой сексуальной барменши, которая всегда не прочь опрокинуть по рюмочке с симпатичными туристами. И бросила она это все, только когда забеременела. А до этого вся ее жизнь состояла из гулянок и встреч на одну ночь.

— Гулянки… – повторяет Зик, сдерживая улыбку. – Действительно, дичь какая-то.

— Ты же понимаешь, о чем я.

— Дай угадаю, – он приоткрывает один глаз, – ты не такая, ты разумная?