Книга Закрыть гештальт, страница 7 – Анна Шнайдер

Показалось, или Прозоров и правда вздрогнул, будто я хлестнула его не словами, а ладонью по лицу? Нет, ерунда.

Не могла я его задеть. Не тот у меня уровень.

— Хорошо, давай без игр, — согласился Гриша слегка замороженным голосом. Будто боялся, что если выпустит сейчас эмоции, то разорётся на всю веранду. — Может, сядем?

— Мне и стоится неплохо, — я пожала плечами и потянулась за новым бокалом с соком, неожиданно поняв, что рядом уже нет ни Малинина, ни Киры.

Инна

Глядя в наполненные множеством самых разнообразных эмоций глаза Прозорова, я невольно вспоминала прошлое. Я ни капли не верила в то, что для него оно имеет особое значение — а вот Елена Вадимовна допускала, что у Гриши может быть свой гештальт по отношению ко мне.

В целом — плевать. Мне бы свой закрыть.

Моя мама умерла, когда мне было четыре года. Я плохо её помню, точнее, почти совсем не помню — осталось лишь общее ощущение, которое после её смерти исчезло из моей жизни навсегда. Ощущение, что ты в безопасности, что рядом родной человек, который сделает для тебя всё — победит всех врагов, повернёт реки вспять, свернёт горы, вылечит любую болезнь. Я помню теплоту маминых рук, нежный запах её волос, ласковость голоса, мягкость губ, но особенно — то чудесное чувство, которое приходило ко мне каждый раз, когда мама меня обнимала.

Она тяжело заболела и умерла от быстро развивающегося рака. Не знаю уж, что повлияло на моего отца сильнее — смерть жены или моя похожесть на маму (внешне я была почти полной её копией), но он с того момента закрыл для меня своё сердце. Быстро женился на другой женщине, у которой я всегда словно кость в горле стояла, и у меня стали стремительно появляться братья и сёстры. Ими отец и мачеха всегда занимались, заботились и любили, а мной интересовались не более, чем состоянием гардероба в коридоре. Дверцы открываются, не скрипят — ну и ладно.

Жаль, что у меня не было ни бабушек, ни дедушек. Будь они, возможно, всё сложилось бы совсем иначе.

Пухленькой я была всегда. Однако в первом классе — просто пухленькой, а вот к старшим классам я уже доросла до толстой. Я тогда весила около девяноста килограммов при росте чуть выше ста шестидесяти сантиметров. И меня это не так, чтобы слишком заботило, хотя нападки одноклассников и прочих учеников, конечно, огорчали. Но я была не способна отказаться от шоколадок, которые обожала и поглощала в диких количествах. Как сказала позже Елена Вадимовна, подобным образом я компенсировала нелюбовь родственников.

Отец и мачеха меня не обижали, но и не давали мне достаточно тепла, необходимого для любого ребёнка. Да и времени не выделяли — всё их время поглощали два моих брата и две сестры-близняшки. «Ты старшая и самостоятельная», — так часто говорил мне отец, когда я пыталась вовлечь его в свои проблемы. Впрочем, подобные попытки можно пересчитать по пальцам одной руки. Я быстро смекнула, что проще и быстрее дождаться ответного письма от Деда Мороза, чем реакции от родителей, и перестала что-либо рассказывать отцу или мачехе.

В школе у меня не было друзей. Я спокойно и ровно общалась со всеми, потому что от природы была незлобным человеком, но не дружила. Может, если бы кто-нибудь задался целью стать моим другом, я бы поддержала эту идею, но увы — никому толстая Инна Обжорова, жрущая на переменках шоколадки, не нравилась. Хотя были ребята, относящиеся ко мне ровно, без насмешек.