Книга Дурная кровь, страница 16 – Уильям Марч

Миссис Бридлав рассуждала с пылким воодушевлением, для пущей убедительности встряхивая головой. Ей много всего хотелось сказать, но она понимала: обсуждая столь острые темы, как первобытные табу полудикого племени, пусть и с такими непредубежденными и умными людьми, какой казалась Кристин, даже при соблюдении абсолютной научной беспристрастности следует быть крайне осмотрительной, дабы тебя не сочли странноватой, если не безнравственной. А ведь простой и, казалось бы, невинный эпизод с оторванным шлейфом бедной Клодии таил в себе множество ассоциаций и подтекстов, порой довольно забавных. Но Моника крепилась, прикусывала пухлую губу и оставляла нюансы при себе, хотя, видит бог, непредвзятому и проницательному слушателю они были бы вполне ясны…

Однако миссис Пенмарк почти не слушала спутницу, поскольку мысли ее были по-прежнему заняты невольно подслушанным разговором и сосредоточены на теме жестокости. Именно вследствие безжалостной жестокости людей погиб отец Кристин, которого она горячо любила, и, вспомнив о нем, молодая женщина подумала: «Он был еще так молод – вся жизнь впереди. Не случись катастрофы, папа, наверное, до сих пор был бы жив и по-прежнему успокаивал бы меня, как в детстве, когда мне становилось страшно». Потом Кристин вспомнила, как видела отца в последний раз; это случилось за неделю до того, как самолет, на котором он летел, был сбит врагом где-то в южной части Тихого океана. Кристин одна (мама тогда болела) поехала провожать отца на аэродром, где начинался первый этап его миссии. Пока она присматривала за багажом (ненужная забота, на которой Кристин всегда настаивала), отец обнял ее и крепко прижался щекой к ее щеке. Теперь ей казалось, что папа, наверное, предчувствовал конец, знал, что никогда не вернется с задания, потому что, поцеловав дочь, он нежно прошептал ей на ухо: «Ты – самое светлое, что есть в моей жизни. Тебя я любил больше всех на свете. Пожалуйста, помни об этом, что бы ни случилось. Помни всегда. И не меняйся, оставайся такой, как сейчас».

Вспомнив об этом, Кристин отвернулась, чтобы зоркий взгляд Моники не уловил ее скорбь, и прошептала одними губами:

— Я помню, папа. Помню.

Миссис Бридлав припарковалась под вечнозеленым дубом и, подняв глаза, заметила Лероя, полировавшего за домом медную утварь. Она скорчила покаянную гримасу.

— Мне неловко, что я подняла шум из-за шланга, однако Лерой и святого доведет до белого каления. Я напоминаю себе, что у него не было наших возможностей и привилегий и я не вправе ожидать от него слишком многого, но всякий раз неизбежно теряю терпение и забываю о великодушии.

Услыхав голос миссис Бридлав, Лерой вскинул голову и поймал ее взгляд. Почтенная дама кивнула и весело помахала ему рукой, давая понять, что недоразумение осталось в прошлом и она забыла обиду и не держит на него зла, что она нашла в себе силы простить его грубый поступок. Но теперь, когда победа столь явно досталась ему, Лероя было не так-то легко задобрить. Он даже не ответил на приветствие, лишь злобно покосился на Монику, пожал плечами и скрылся за углом дома, направившись во двор, где на месте бывших каретных сараев ныне располагались гаражи. Там дворник прислонился к стене здания и сплюнул на цементную отмостку, кривя рот в кислой ухмылке.