Книга Дурная кровь, страница 19 – Уильям Марч

Миссис Пенмарк прикрыла глаза, а затем тихо спросила директрису:

— Вам не приходило в голову, что вы можете ошибаться, что ваш приговор не обязательно справедлив?

Директриса призналась, что мысль об ошибке ее действительно посещала, и не раз. Та же мысль беспокоит ее и сейчас, но отнюдь не в отношении воровства, поскольку оное сомнению не подлежит: Роде подстроили ловушку и поймали ее с поличным. Однако поведение девочки вызывало у начальницы учебного заведения не осуждение, а сочувствие.

— Наша школа уже сталкивалась с подобными проблемами, – призналась директриса, – и потому я сразу отвела Роду к школьному психологу, чтобы узнать его мнение.

Кристин вздохнула, закрыла лицо ладонями и слабым голосом спросила:

— Каково же его мнение? Что он предложил?

Директриса немного помолчала, после чего сообщила: психолог считает, что во многих отношениях Рода – самый развитой ребенок, которого ему случалось обследовать. Она обладает поистине поразительной расчетливостью и взрослой рассудительностью. Но ей не знакомы ни чувство вины, ни какие бы то ни было детские страхи. И безусловно, эта девочка напрочь лишена способности любить, поскольку сосредоточена исключительно на самой себе. И все же, пожалуй, самое примечательное в ней – безграничная страсть стяжательства. Рода напоминает очаровательного зверька, которого невозможно обучить общепринятым правилам сосуществования…

В десять часов явился почтальон. Он принес миссис Пенмарк письмо от мужа, и, пробегая глазами исписанные мелким почерком листки, Кристин восклицала: «О Кеннет! О Кеннет!» – тем смущенно-протестующим тоном, какой бывает у польщенного человека, выслушивающего похвалы в свой адрес. Она решительно выбросила из головы все тревожные мысли. Миссис Пенмарк накрыла волна необъяснимого счастья, поскольку в этот момент ей казалось, что у нее есть все, чего только может желать женщина. Кристин села за стол, собираясь писать ответ, но сперва прижала ладони к щекам и устремила взгляд за окно, на тихую зеленую улицу, стараясь удержать ощущение счастья, что было очень мудро с ее стороны, ибо она испытывала его в последний раз.

Миссис Бридлав со своим братом жила над Пенмарками. Некогда в ее жизни произошло великое событие, которое ей до сих пор не удалось забыть. В середине двадцатых годов ее муж, не сумев переубедить жену, уступил ее желанию поехать в Вену и подвергнуться психоанализу у профессора Фрейда. Моника не уставала пересказывать историю того сеанса – историю, которая до сих пор сохраняла остроту. Кажется, после насыщенной первой беседы профессор откровенно заявил, что своеобразный темперамент пациентки ему не по силам, и предложил миссис Бридлав поехать в Лондон и обратиться за помощью к его ученику доктору Аарону Кеттлбауму. Так она и поступила.

«Это было удачное предложение, – часто говаривала Моника. – Не то чтобы я каким-либо образом преуменьшала профессиональный авторитет доктора Фрейда, ибо по-прежнему считаю его, несмотря на некоторые странности, настоящим гением нашего времени, но доктор Кеттлбаум оказался… ближе мне, если вы понимаете, что я имею в виду. Фрейд был настолько привержен материализму девятнадцатого века, что это, на мой взгляд, исказило его представления. Кроме того, он ненавидел американских женщин, особенно тех, кто способен твердо стоять на ногах и состязаться с мужчинами на равных. Кеттлбаум же верил в силу отдельной души и не придавал особого значения сексу. Он, как и я, тяготел скорее к мистическому, чем к прозаическому мышлению. Доктор много сделал для меня, и, когда несколько лет назад он умер, я заказала телеграммой цветы и проплакала целую неделю».