Книга 1994. Русский роман ужасов, страница 94 – Алекс Лоренц

Денис, Егор и Марина выпросили у Павлина баскетбольный мячик – якобы отрабатывать способы ведения. А на самом деле они трепались о том, что их больше всего волновало тогда, – шныряющих по кварталу зомбарях и Швабре Смерти.

— Как думаете, что это за болезнь? – спросила Марина. – Не просто ж так это все взялось, ниоткуда.

— Вирус какой-нибудь, – предположил Денис.

— Или эксперимент, – сказал Егорка. – Прикиньте, какая-нибудь биологичка по типу нашей Швабры Смерти подпольные опыты ставит, превращает своих жертв в зомбарей!

— Я не удивлюсь, если наша старая тяпка чем-нибудь подобным промышляет, – сказала Марина. – Она мне до сих пор мои распущенные волосы припоминает.

На прошлом уроке, в понедельник, Зинаида Павловна Кузнецова вызвала Марину к доске рисовать схему классификации живых организмов. Когда схема была готова, Швабра Смерти сказала: «Рисунок такой же неопрятный, как твои волосы на первом уроке. Садись, три». Это притом, что содержание было передано безупречно.

— Мне вот интересно, как она видит затылком, – сказал Денис. – Помните, она вставила по самое не балуйся Сереге Конькову?

— Это когда он ей язык в спину показал?

Когда биологичка диктовала новую тему, ее внезапно посетила идея: вот этот молодой человек, Коньков, сидит недостаточно ровно. Расслабился, негодяй такой. Совсем оборзел. На уроках у Зинаиды Павловны нельзя расслабляться! Ты обязан сидеть на стуле так, будто сидишь в последний раз. Будто перед тобой выстраивается в шеренгу расстрельная команда.

Она прервала рассказ о клеточном строении организмов, чтобы подойти в Сереже, дернуть его за ворот пиджака и указать на неподобающее поведение: «Развалился, как барский сынок. Я тебе не гувернантка!» Когда она отвернулась и отправилась обратно к доске, Сережа показал ей язык.

Она остановилась. У Сережи (да и не только у него) сильно участился пульс.

«Ты это мне сейчас показал?» – спросила Швабра Смерти. «Что п… п-п-п-показал?» – попытался Сережа состроить из себя невинность. «Язык, – без колебаний ответила та. – И встань, когда с тобой разговаривают. Ну и хамское же поколение растет». Сережа встал. «Так это ты мне?» – продолжала она наседать на дрожащего и съежившегося Конькова. «Нет, не вам», – пропищал тот, чувствуя, как слезы застилают глаза. «Так ты все-таки показывал язык?» – поймала его на крючок Кузнецова. Она подалась вперед, сложила руки за спиной, наклонила голову. Посмотрела на него исподлобья, слегка приподняв нарисованную бровь. Ей только рогов не хватало. Или фуражки.

«Нет». – Коньков мотнул головой и опустил взгляд. «Ты ведь только что сказал, что показывал, но не мне». В этот момент Сережа начал интенсивно шмыгать носом. «И что нам с тобой делать? Ты ведь не просто хам, а еще и лжец». Шмыг-шмыг. «За что тебя родители кормят? За то, чтоб ты таким хамом и лжецом рос?» Шмыг. «Я не слышу извинений». – «Извините, пож-ж-жа-а… луй… ста». Шмыг-шмыг-шмыг-шмыг-шмыг. «Давай дневник и садись».

— Да ничего там сверхъестественного нет, – заверил Егорка. – Не видит она затылком. Просто возле доски стоит шкаф, а в стеклянной двери все отражается. Думает, она до хрена хитрожопая, старая сука. А вот нет. Я ее раскусил.

— Ты поаккуратнее с выражениями, – посоветовала Марина, понизив тон и шаря глазами вокруг. – А то кто-нибудь из наших услышит и донесет ей.