Книга Где мы, там ад, страница 111 – Фрэнсис Кель

Кори, или Ки, потянул меня за рукав больничной униформы и слёзно попросил:

— Я хочу вернуть своё полное имя. Как мне это сделать?

Но я уже утратил к нему всякий интерес, а потому отдёрнул руку и подошёл к окну раздачи. Медсёстры раздражённо собирали таблетки, корячась на полу на корточках.

— Доброе утро, Марло. – усмехнувшись, Вагнер протянул мне бумажный стаканчик. – Развлекаешься?

Я демонстративно закинул таблетки в рот и запил протянутой в маленьком стаканчике водой.

— Хороший мальчик, – улыбнулся Вагнер, когда я вытер губы тыльной стороной ладони. – Как первая ночь на новом месте?

Голос его был доброжелательным, словно мы соседи, столкнувшиеся перед воскресной службой.

Я смял стаканчик и отошёл, так и не произнеся ни слова.

В полдень у нас была арт-терапия. Всем выдали пластилин и предложили слепить маленькую версию себя. Мне это совсем не понравилось: я только недавно перестал видеть Ребёнка. Меньше всего мне сейчас хотелось его вспоминать и лепить. Психолог, мужчина лет сорока, говорил с нами таким тонким просветлённым голосом, будто мы не психи, а младенцы из ясельной группы или участники какой-то религиозной секты. У меня чесались руки запустить в него чем-нибудь тяжёлым. К счастью, мы не закончили наши поделки, потому что один из пациентов откусил пластилин и тот застрял у него в горле. Пока ему делали приём Геймлиха, я незаметно подошёл к рабочему столу психолога и закинул в его сумку остатки своего пластилина.

После скудного обеда – никогда не думал, что можно испортить макароны с сыром, – санитары сопроводили меня к психиатру. Разговор с профессором Монье занял два часа. Хотя на этот раз мне была предписана стационарная психиатрическая экспертиза, почти ничего нового не произошло. Были всё те же стандартные вопросы, что и в следственном изоляторе, только теперь психиатр заинтересовался моими суицидальными мыслями. Я заверил его, что убивать себя не намерен. Его также волновало, слышу ли я сейчас какие-нибудь голоса. Вижу ли то, чего нет. Появляется ли ещё Ребёнок или детектив Тёрнер. На все эти вопросы я отвечал отрицательно. Мы не поднимали темы Звериной философии и тем более не говорили о Мефисе. Психиатр был доволен тем, как быстро нейролептики мне помогли.

Закончив с психиатром, Крег привёл меня в комнату отдыха. Не успел я войти, как раздались возмущённые возгласы. Мужчина, практически ходячий скелет, встал в центре помещения и молча спустил штаны. Они и до этого висели на одном честном слове, так что я удивился, как они не слетели раньше. Мужчина начал крутить своими иссохшими причиндалами прямо перед лицами сидящих напротив него пациентов, играющих в монополию. Два охранника, как нападающие в регби, тут же набросились на него, словно он размахивал не членом, а гранатой.

— Джим, ты опять за своё! – весело крикнул парень у окна.

Кто-то из пациентов захлопал в ладоши. Остальные просто стояли и смотрели, словно не понимая, что происходит.

Комната отдыха была поделена на секции: в центре стояли маленькие столы с настольными играми, в одном углу висел телевизор, на котором беззвучно крутили программу про животных, в другом – радио, в третьем установили стеллаж, в основном со старыми журналами и книгами о садоводстве.

Я огляделся и встал у зарешечённого окна, подальше от всех. Краем глаза заметил, что парень направляется прямо ко мне.