Книга Люди и звери, страница 74 – Александр Трусов

Клыки впились в тело, по гимнастерке потекла кровь. Было ужасно больно, но ни пошевелиться, ни выдернуть руку я не мог, так как собака могла отскочить и взорваться. Так мы и стояли, не в силах оторваться друг от друга, пока мой командир не отсоединил взрыватель.

Старик замолчал.

— А потом? – не выдержал я, когда пауза затянулась на целую минуту.

— Потом? – он вздохнул. – Потом я ушел из отряда. Я больше не мог там оставаться, хотя и перевели меня на более опасный участок. А Дика я не видел до самого конца войны. Рассказывали, что его все-таки пристрелили, но я знаю, что это не так. Такие собаки не умирают.

Он убрал правую руку, и я увидел, что через всю его левую кисть, сжимавшую набалдашник трости, тянется уродливый шрам.

— Вот что мне осталось на память об этой собаке. Согласитесь, такое не забывается. А ее глаза мне снятся до сих пор. Умные, глубокие, необычного малахитового цвета. Я больше не видел собак с такими глазами.

Я с ужасом смотрел на него. Меня преследовал мой собственный зеленоглазый пес, и это совпадение казалось мне исполненным зловещего и необъяснимого смысла.

Выговорившись, старик погрузился в мрачную задумчивость. Он больше не проронил ни слова, и даже когда стали возвращаться хоронившие Смолина, и шеф вместе с заместителем начальника управления уселись на передние сиденья «Мерседеса», он продолжал молчать. И только когда шеф после недолгих уговоров поехать вместе со всеми на поминки, от чего я тоже отказался, высадил меня неподалеку от Свердловской набережной, старик позвал меня и многозначительно сказал:

— Постарайтесь убить своего зверя вовремя.

* * *

Я знал, что Татьяна сегодня работает дома. В ответ на мой звонок за квартирной дверью раздался звонкий лай, а когда я вошел, шоколадный песик гавкнул еще пару раз, демонстрируя, что и он теперь обзавелся собственной территорией, на которой не позволит распоряжаться посторонним, и радостно бросился обнюхивать мои туфли.

— За эти дни не было ни минуты, чтобы я не пожалела о твоем, так называемом, подарке.

Татьяна приветливо улыбалась, но рассмотрев, наконец, в полутемной прихожей мое мрачное лицо, обеспокоено спросила:

— Что случилось? Раны открылись?

— Я сегодня похоронил друга, – пояснил я, надеясь, что Смолин уже не обидится на то, что слово «друг» не совсем соответствовало действительности.

— Мне жаль, – не совсем искренне произнесла она, и я удивленно посмотрел на нее. – Мне было бы очень жаль, если бы сегодня твой друг похоронил тебя.

Для нее это было равносильно признанию, поэтому я, не зная, что сказать, неловко протиснулся мимо нее в комнату.

— Хочешь выпить? – в ее сердитом взгляде одновременно были осуждение и понимание. – У меня еще есть коньяк.

— Нет, – я покачал головой. – Не хочу. Наши поехали на поминки, а я отказался.

— Ты плохо себя чувствуешь.

— Нет, – упрямо повторил я. – Я действительно не хочу пить. Хотя, если честно, очень хочу, но не буду.

— Это из-за меня?

Наверно, она бы хотела, чтобы я подтвердил ее вопрос, но я не собирался обманывать ни ее, ни себя.

— Я устал, Таня. Мне давно уже надо было взять себя в руки. И Смолин тоже говорил мне об этом.

— Как знаешь, – она пожала плечами, и я понял, что она мне не верит. – Мне это безразлично. Ты не первый мужчина в моей жизни, который пытается бросить пить.