Книга Люди и звери, страница 175 – Александр Трусов

— Вы думаете, что я пришел сюда только для того, чтобы вот так просто уйти? – я покачал головой. – Напрасно.

Я неторопливо полез под куртку и вытащил пистолет. Второй пистолет, который я подобрал рядом с телом казненного мной прыщавого спецтрансовца. Старик и его седой гость ошарашено смотрели то на меня, то на лежавшую на столе «Беретту». Я не впервые видел людей, на которых столь наглая ложь офицера милиции, подполковника, производит подобное впечатление.

— Вы не посмеете меня арестовать! – крикнул старик и схватил «Беретту», забыв, что в ней не было патронов.

— А кто вам сказал, что вас арестуют?

Я пожал плечами и, не вставая с дивана, несколько раз выстрелил в сидевшего в кресле «Гостя». Схватившись за живот, он согнулся пополам, медленно сполз на пол и, неестественно вывернув ногу, застыл. Я перевел пистолет на старика и замер, прислушиваясь к доносившимся из прихожей звукам, на которые я, оглушенный грохотом выстрелов, не сразу обратил внимание. В коридоре раздавался топот бегущих людей. Отчетливо было слышно, как несколько раз передернули автоматный затвор.

Я усмехнулся. Длинноногая Ниночка оказалась не такой простушкой, какой казалась на первый взгляд. Она не только позвала на помощь «кавалерию», но и, когда уходила, оставила входную дверь незапертой.

У меня еще было несколько секунд, чтобы выстрелить. Я понимал, что могу успеть. Как понимал это и старик. Положив на стол бесполезную «Беретту», он ждал. Но я не выстрелил. Это была моя война, но не моя жертва.

Я все еще держал пистолет нацеленным в грудь стоявшего передо мной человека, когда дверь в кабинет распахнулась, и знакомый до боли голос отчаянно закричал:

— Не стрелять!

Я узнал голос шефа. Не знаю, кому он кричал. Наверно, сразу и мне, и сопровождавшим его омоновцам, ввалившимся в кабинет вслед за ним и тут же наставившим на меня автоматы.

Шеф приблизился, осторожно взял из моей руки пистолет и вопросительно посмотрел мне в лицо. Я улыбнулся ему сквозь слезы.

— Все в порядке. Я не выстрелил.

Он достал наручники и защелкнул их на моих неоднократно истерзанных оковами руках.

— Только без глупостей, Саша. Ты арестован.

* * *

«Дремлет притихший, северный город. Низкое небо над головой…»

Мы молча слушали, как пронзительно тонкий мальчишеский голос поет старую, знакомую с детства песню. Я сидел на своем обычном месте, – второй стул у приставного стола для совещаний напротив окна, а шеф, по привычке, стоял ко мне спиной и курил в форточку. На улице подморозило, несколько дней с темного, словно налитого свинцом неба срывался мелкий снег, но мы не обращали на гулявший по кабинету сквозняк внимания.

Шеф докурил, закрыл форточку и выключил приемник.

— Хорошие были раньше песни. Сейчас так не поют.

— Я помню этого мальчика. Советский Робертино Лоретти, как его называли. Солист Большого детского хора. Милый такой, нежный мальчик.

— Да, – шеф, усаживаясь за стол, устало потер глаза. – «Нежный мальчик». Давай продолжим.

Я угрюмо кивнул. Нашу беседу трудно было назвать допросом, поскольку шеф не стал соблюдать формальности, да и, к тому же, официально мое дело вел молодой следователь из второго отдела. Но все-таки это был именно допрос. Шеф расспрашивал, выяснял детали, кое-что записывал у себя в блокноте и постоянно курил. При этом ни он, ни мой следователь за эти дни так и не предъявили мне обвинения. Но я не жаловался. Не в моей ситуации было жаловаться на несоблюдение процессуальных норм.