Книга Люди и звери, страница 104 – Александр Трусов

— Ты его видел?

— Ты его видел! Ты же сам мне рассказывал об этом псе. И судя по твоему рассказу, он не был похож на обтянутый облезлой кожей рассыпающийся на ходу скелет.

Я вспомнил горячее дыхание над моим лицом, наждачную шершавость влажного языка, вылизывающего мне щеку, странный блеск глубоких, читающих мои мысли изумрудных глаз. Поверить, что этот зверь доживает как минимум вторые полстолетия, было невозможно.

— По-моему, вы все тут сошли с ума, – я потянулся к бутылке, опрокинув рукавом пустой бокал из-под сока, и снова наполнил рюмки. О своем решении бросить пить я старался не вспоминать.

— Возможно, – шеф достал очередную сигарету. Я обратил внимание, что он почти не закусывал. – Я допускаю, что на девятом десятке лет легко впасть в старческий маразм. Но я не имею права не верить собственному отцу. Я хотя бы должен делать вид, что я ему верю.

— Значит ты согласен, что все это полная чушь?

Он задумчиво помолчал прежде чем ответить.

— Может быть кому-то необходимо верить в подобные вещи.

— И тебе тоже?

— Не знаю. Иногда чувствуешь себя таким беспомощным, что спасти может только вера в присутствие в нашей жизни потустороннего. И тогда уже не столь безумными кажутся мысли о загробной жизни.

Я с удивлением смотрел на своего начальника, генерала милиции, человека, о жесткости и беспощадности которого был наслышан весь бандитский Санкт-Петербург. Человека, который полгода назад, когда ему делали операцию, одной ногой уже стоял в могиле.

— Сомневаюсь, что жизнь после смерти была бы для нас благом, – я достал из холодильника еще одну консервную банку и нарезал хлеб. – После всего, что мы натворили в этой жизни, всего небесного воинства не хватит, чтобы отпустить нам грехи.

Он поднял голову и посмотрел на меня мокрыми, хмельными глазами.

— Ты меня обвиняешь? Думаешь, все это я придумал? Да на хрен ты мне сдался!

— Ты можешь сказать, кто эти люди?

Я уже думал, что он никогда не ответит на мой вопрос, но через несколько минут отрешенного молчания он заговорил.

— Мне тогда было лет семнадцать. Точно не помню. Они пришли в нашу старую квартиру на Фонтанке, в которой мы жили в те годы. Один из них был высоким худым стариком лет шестидесяти, – он вдруг криво усмехнулся. – Подумать только, мне сейчас почти столько же сколько было ему, а я себя стариком не считаю. Другой был невысоким сорокалетним мужчиной. Они закрылись у отца в кабинете и о чем-то беседовали минут двадцать. Я не прислушивался. К отцу часто приходили какие-то люди, многих из которых я прежде никогда не видел. Он в то время возглавлял секретную лабораторию оборонного НИИ, экспериментировал с новыми видами взрывчатых веществ. Поэтому у нас в семье не было принято задавать лишних вопросов. Я сидел в своей комнате и готовился к экзамену по математике, когда услышал, что отец зовет меня. Окна в кабинете были зашторены, но даже в полумраке я обратил внимание на неестественную бледность отца, на то, как нервно подрагивает его левая рука с уродливым шрамом. Он сидел за своим столом, рассматривая какие-то бумаги, а его гости расположились напротив в широких кожаных креслах. Когда я вошел, они замолчали и изучающее посмотрели на меня. «Я хочу, чтобы ты принес альбом с моими военными фотографиями», – попросил отец. Дело в том, что домашним архивом в нашей семье занималась мать, поэтому все фотографии, в том числе и отцовские, она хранила на отдельной полке в своем шкафу. Когда я вернулся с фотоальбомом, они склонились над столом и внимательно, не спеша переворачивая страницы, стали рассматривать старые, но еще не успевшие пожелтеть от времени фотокарточки. Мне стало любопытно и, так как меня никто не выгонял, я подошел ближе и заглянул в альбом через плечо отца. Я редко рассматривал отцовские фотографии, так как был тогда еще молод и глуп, и меня гораздо больше интересовала пятнадцатилетняя Марина из соседнего подъезда, чем прошлое моего отца, но все-таки я помнил, что в молодости, которая пришлась на военные годы, отец был невероятно красив. Высокий, подтянутый, черноволосый. Он и в конце шестидесятых, когда ему было сорок с лишним, выглядел неплохо. Неудивительно, что моя мать, не раздумывая, согласилась за него выйти. Удивительно было другое. То, что отец, прекрасно зная, что сожительство еврея с не еврейкой, пусть даже и узаконенное государством, не считается иудеями настоящим браком, всю жизнь трепетно относился к матери. По-видимому, он действительно любил ее. Ладно, оставим в покое мою несчастную мать. В семнадцать лет меня не заботила ни она, ни наши семейные проблемы. Я разглядывал фотографии, но они, почему-то, не вызывали у меня чувства гордости за воевавшего отца. Он перевернул очередную страницу, и я увидел на фотографиях собак. Одни вынюхивали мины в снегу, другие ползли с привязанными к спине мешками, третьи просто сидели у ног своих инструкторов. Старик придвинулся ближе. Я заметил, как его глаза, хищно сверкнувшие за стеклами очков, буквально впились в эти снимки. «Где он?», – резко спросил он отца. Отец молча указал пальцем на одну из фотографий, на которой был запечатлен инструктор со своей собакой. Я подумал, что они ищут старого фронтового товарища, но ошибся. «Он действительно огромен», – тихо произнес сорокалетний мужчина.