Онлайн книга «Книга Фейшеса»
|
Рояль же шел иным путем, в одиночку разворачивая в двадцати тактах замысел скрипки и виолончели. Жуной мельком подумал об апостоле Павле, представив его с холодным, точеным лицом матери Доротеи. — «Когда все началось, – продолжал секретарь, – сказать трудно. Но я обязана сообщить о недопустимом обычае епархии – ибо Главный капитул до сих пор не вступил в свои права! – присылать нам исповедников без должной проверки». Монсеньор Маурисий покосился на посланника нунция, чувствуя неловкость: настоятельница осуждала его. Грязный ход, решил он, затаив обиду. — «Издали все кажется простым. Боже упаси винить монсеньора, но два последних исповедника не отвечали нуждам обители». – Рубинатс оторвался от бумаги и, обращаясь к председателю, уточнил: – Мать настоятельница ошибается: нынешний епископ еще не назначал исповедников… — Патер Рубинатс, – перебил Каньямерес, радуясь удобному случаю, – напоминаю: комментарии к показаниям запрещены, пока чтение не окончено. – Он слегка улыбнулся. – Продолжайте, прошу. Рубинатс скрепя сердце подчинился: — «Быть может, монсеньор думает, что в обители, стремящейся к святости, не бывает проблем. Грубая ошибка. Бог свидетель, я не порицаю его». «Да уймись ты», – злился епископ. — «Как мирно текла наша жизнь при отце Ратти! Безукоризненное образование делало его осторожным. Он достоин всяческих похвал. Ла-Рапита вечно ему благодарна: его советы спасли обитель, когда святая Мартина отошла к Господу… Мое неожиданное избрание сулило трудности – всякий переход власти требует времени, чтобы сообщество привыкло к переменам. Моя слабость усложняла дело. Стыдно вспоминать, как гордыня – Боже, сколько слез я пролила! – заставляла меня стремиться удержать обитель в славе времен Мартины. Отец Ратти своей простотой помог мне осознать, что тревоги бесплодны. К счастью, к тому времени, когда его призвали в Рим, я уже успела обрести покой». Жуной растерялся: после адажио он забыл начало третьей части. Но смена интонации в охрипшем голосе Рубинатса помогла начать аллегро. Жуной вскинул голову, словно благодаря секретаря за поддержку. Не вникая, он слышал слова аббатисы: — «За годы монашеского затворничества в моей смиренной отшельнической жизни сменялись разные эпохи. Мне помнится тоска тех первых лет, когда я еще грезила своей туманной Англией, когда я, к собственному изумлению, слагала оды капителям в монастырском клуатре, веря, что пошлость поэзии наполнит мою жизнь. О да, я действительно в это верила, несмотря на то что, став послушницей монастыря Ла-Рапита, отреклась от пустой, тщеславной, банальной эстетики, наполнявшей все мое бездумное существование в Грасмире. Я решила порвать с той жизнью, но в сердце моем еще тлели искры неповиновения, которым суждено было догореть в этих стенах». Фра Жуной поднял глаза. Похоже, он все-таки слушал. Его глаза уперлись в пышный фикус, неуместную в зале суда причуду монсеньора. — «Теперь эти суетные порывы угасли. Мысль, что я умру среди этих камней, служит мне тихим утешением. Далеко позади остались те времена, когда меня связывали оковы – в окружении родных, не желающих меня понять, – я всех их простила от чистого сердца, – в кругу знакомых, чей путь, теперь я знаю, вел в пропасть. Я свободна. Полностью. Слава Господу. Он сам, посредством матушки Виржинии из Реуса – как смутно я помню монахиню, наставлявшую меня на путь истинный! – помог мне перебороть ностальгию первых лет. Я больше не тоскую по родной природе. Теперь весь мир моя земля. Выражение несколько избитое, но по-другому я это выразить не умею… Мысли уводят к мелочам. Я говорила о бедах с исповедниками. Скоро пришлют временного священника, чтобы мы не остались без службы, но я напишу в епархию: тут корень зла. Неделю, а то и больше, мы без таинств. Сегодня в капитуле я призывала дочерей радоваться этому: без мессы, без исповеди – так Ла-Рапита являет свою бедность. Скудна наша пища, скудна наша одежда, скудны даже таинства. Я призывала их славить радость нищеты. Без священника Ла-Рапита воистину бедна». |