Книга Книга Фейшеса, страница 83 – Жауме Кабре

Час был поздний, и Маурисий злился на многословие монаха, но не мог пренебречь сведениями. Он снова погладил лист фикуса:

— Что именно, отец Модест?

— Он был монахом наполовину, владыка, – музыка слишком занимала его. Тогда ваш предшественник поручил нам найти священника для Ла-Рапиты. Я увидел в этом Божий промысел и отправил самого богатого монаха нашего монастыря в самую бедную обитель вашей епархии.

Модест поспешил уточнить, что нынешний скандал не имеет ко всему этому никакого отношения, и ловко дал понять, что это епархия должна была отозвать Жуноя после двух лет. Маурисий пропустил намек мимо ушей и решил не угощать настоятеля утренним кофе.

Епископ злился на себя, скрывая напряжение под холодностью, чтобы не давать посетителю повода расслабиться. Его бесили история о монахе, сосланном с церковного благословения, цинизм Модеста, выдающего промах за тонкий расчет, и собственная халатность в делах общин епархии – сложных и постоянно создающих препятствия и недоразумения по причине бесчисленных привилегий и разногласий. Он был в ярости, что приходится казаться осведомленным, хотя Рубинатс только начал собирать данные. И что его, епископа с великим будущим, втягивают в дело о ереси, злоупотреблениях и позоре.

За чашкой кофе Маурисий спросил Рубинатса, удалось ли ему что-нибудь узнать о Ла-Рапите. Секретарь ответил: немного, монсеньор. И, глядя на желто-зеленые витражи, добавил: придется ехать в Ла-Рапиту, монсеньор, отсюда всего не выяснить.

В обители Ла-Рапита нет зеркал, чтобы не отражалось в них тленное человеческое тело, от которого мы отреклись, вступая в обитель, и в знак благоговения перед Распятием, которому поклоняемся в Часовне (из Части девятой).

…да возлюбим нищету как мать и прославим ее всеми деяниями нашими каждый день. Посему пища наша, сон и одеяние будут вечно нищенскими. И никогда не дозволено использовать имущество обители ради собственной выгоды (из Части пятой).

Обитель Ла-Рапита дремлет, прижавшись к голому холму, и всегда застает врасплох путника, внезапно возникая перед ним после долгих извилин серой, безмолвной дороги, поросшей клочками чахлой растительности. За суровыми стенами монастыря, за огородом, выжженная солнцем пустошь с редкими кустами и камнями тянется до подножия Бесплодных гор. Если бы можно было забраться на шпиль – не на колокольню, ибо в Ла-Рапите ее нет, – без помех открылись бы взгляду мрачные скалы Адовых Врат, где, говорят, творятся чудеса.

Единственный звук, нарушающий страстную неподвижность ящериц, – печальный звон колокола, созывающий сестер от заутрени до повечерия. С дороги не слышно скупых, суровых песнопений, что монахини возносят хором в положенный час. В огороде, выжженном, несмотря на два ряда деревьев, не поют птицы.

У стен монастыря усталый, жаждущий путник не учует аромата стряпни. Жалкий дымок из кухонной трубы выдает скудость трапезы. Даже камень пахнет сильнее, чем это унылое варево. Так подумал бы путник, если бы решился бродить по этим пустынным тропам.

В обители таятся следы древних времен, забытые сестрами, – такие, как неведомая крипта. Порой, будто какая-то зараза, в монастыре начинаются странные события. Сестра Маргарида из Фредеса^[55] пытается их объяснить, но другие не слушают бедняжку – недолго ей осталось. Однажды ночью, идя к заутрене, монахини увидели три горящие свечи в углу клуатра, у трапезной. Сестра Эудоксия клялась аббатисе: это не я, матушка, Бог свидетель.