Книга Книга Фейшеса, страница 82 – Жауме Кабре

— И вы ничего не заподозрили.

Маурисий протянул руку и погладил широкий блестящий лист фикуса, вечно склоненного к гостям. Шорох резанул слух монаха.

— Да, владыка. Я… в последнее время он почти не писал.

— Но вы, полагаю, отвечали на его письма.

— Конечно. Но он никогда не упоминал о сомнениях… – Модест оглядел просторный кабинет, словно ища опору.

— Мы одни, отец Модест, не волнуйтесь. Говорите прямо.

— Не знаю, что сказать. – Он запнулся: – Я… – И вдруг собрался: – Сейчас же вызову его, пусть объяснится, и если нужно…

— Выбросьте это из головы, – оборвал Маурисий, радуясь, что Модест в его власти. – Фра Жуной – обвиняемый в процессе, начатом епархией по делу, входящему в мою юрисдикцию.

— Но владыка! – ужаснулся Модест. – У Ордена есть привилегия… – Он поправился: – Тяжелая привилегия судить своих…

— В этом случае у Ордена нет привилегий. Ла-Рапита подчиняется епархии, и преступления, совершенные на ее территории, в нашей, то есть моей, юрисдикции.

— Владыка… Я не думаю…

Однако Модест и вправду не знал, что думать, поскольку в юриспруденции не разбирался. Голос епископа прогремел, как пушечный выстрел:

— Все это так, и точка. Но, – тут он смягчился, – будем осторожны. Кстати, – продолжил Маурисий без перехода, – у меня к вам есть вопросы, отец Модест.

Настоятель монастыря Святого Андеола дрожал, униженный допросом. Выяснилось, что Жуноя запихнули в Ла-Рапиту наобум. Он там четыре года, хотя срок – два, максимум три. Модест не мог объяснить, почему его не отозвали. И попытался свалить вину на епархию, но Маурисий крепко держал монаха в тисках:

— Почему вы не прислали нам официальный запрос по истечении трех лет?

Бедняга Модест сбивчиво оправдывался: мне казалось, что все и так хорошо, ведь фра Жуной, знаете, владыка, человек добрый, но в монастыре с ним бывали проблемы.

— Какие?

Пришлось рассказывать: фра Жуной двенадцать лет служил в монастыре Святого Андеола в вашей епархии, владыка. Но я тревожился за него, как добрый отец, – он зацикливался на всем, особенно на музыке. – Модест провел рукой по седым прядям. – Жуной был органистом и, помимо литургий, все свободное время играл, читал партитуры, даже светские, и, говорят, сочинял. Одни считали, что им движет вдохновение, другие не соглашались. Не знаю, владыка, мне некогда было слушать. Я не мешал, видя, что он счастлив. И только однажды подумал: есть же такие люди, что живут, как все, но не бедны, у них есть богатство, недоступное другим, понимаете? Как бы мы ни бедствовали, за органом он преображался, и это казалось несправедливым – у других братьев такого утешения не было. Музыка – не всегда хвала Богу. – Маурисий нетерпеливо шевельнулся, и Модест это заметил. Его ладони вспотели. – Я решил испытать этого монаха: что важнее, вера или музыка? И вызвал к себе.

— Чего желаете, отец мой? – спросил он, глядя растерянно, будто ища скрытый смысл.

— С сего дня, сын мой, к органу не подходи. Посвящай часы репетиций исповеди.

Жуной побледнел, не понимая, но ответил:

— Слушаюсь, отец мой.

Но я видел, владыка, как ему тяжело. Я ждал, что будет, и он поблекшим голосом спросил:

— Надолго, отец? За что?

Я ответил: пока не скажу, сын мой, – я испытывал его, владыка.

Неделю Жуной жил без музыки, и я видел: он страдает, словно потерял часть себя. Я снова позволил ему играть на органе – мне было его жаль, и я не знал, что делать. Но тогда я кое-что понял о Жуное.