Книга Книга Фейшеса, страница 76 – Жауме Кабре

С объемистым животом наперевес сеньор Коста покинул свой уединенный кабинет и медленно прошел через пустующие конторы. Одна мысль не давала ему покоя: Меркадер. Как бы этот человек не сунул нос… Он помотал головой, чтобы убедить себя: к этому времени, должно быть, он уже носится по белу свету, если не затаился в какой-нибудь норе на долгие годы. Сеньор Коста не знал толком, как намекнуть следователям, что это дело рук Меркадера, да так, чтобы не спугнуть дичь и чтобы не вылезли наружу такие вещи, которые следует держать в строгом секрете.

Неторопливым шагом он направился к дому покойного Турмеды, смакуя сигару, которую придется выбросить, не дойдя до места. Время от времени он останавливался, чтобы привести в порядок застоявшиеся мысли. Миссия теперь предстояла самая деликатная. Ригау уже повержен. Настал момент, когда нотариус Казес должен прижать Мерсе Ригау. Тот не сомневался, что она у него в руках, что она полностью ему доверяет. Нужно перекинуться парой слов с Казесом, чтобы договориться о том, как теперь быть: девочку отправить подальше от дома, под любым предлогом, в монастырь, в Африку обращать туземцев в истинную веру, куда угодно, лишь бы подальше. Убедить старуху будет нелегко. А затем – триумфальное вступление Аркади Косты в правление Акционерного общества Ригау по рекомендации нотариуса двум его членам. Кто же не сделает одолжение коллеге, Ригау, чтобы вытащить из трясины застрявшую телегу, которая поломала ось об заказ, оказавшийся ей не по зубам, и, возможно, из-за этого увязнет окончательно? Потом осыплю его деньгами, не беспокойся, Ригау, я все возьму на себя, согласен на капиталовложения, на покупку акций, ведь это будет только справедливо. Следующий шаг – слияние компаний. Года через два, не больше.

Стук колес дилижанса вывел его из задумчивости. Когда он остановился перед особняком злополучного Турмеды, сеньорита Мерсе как раз вышла из дома и направлялась к экипажу. «Вот и племянницу привезли», – подумал сеньор Коста. И снял шляпу, ибо вежливость прежде всего. «Упрятать ее подальше от старой ведьмы, – мысленно повторял он. – А то, не ровен час, все разлетится на куски из-за какого-нибудь пустяка».

Сеньор Коста не слышал торжественного звона колоколов кафедрального собора: его мучила изжога, и он торопился отдать покойному последний долг.

За всю дорогу она не проронила ни слова. И ни слезинки. Матушка Цецилия решила оставить ее наедине со своими мыслями, и девочка выдержала все путешествие, глядя в окно и не видя пейзажа, перебирая в голове что-то очень странное, папа: о нем она почти не плакала, хотя ей было очень больно. Адела, деточка, твой папа, бедный святой человек, и ей вспоминалось скорее то, как старалась матушка настоятельница это объяснить, чем само известие, папа; мы уже вам рассказывали обо всем, что в эти дни происходило, о том, как бессердечные нечестивцы жгут церкви и убивают людей Божьих. Твой папа, Адела, деточка, мученик, его убили за святую веру, за то, что он не соглашался с этими дикарями, которые отправятся прямиком в ад, Адела, радость наша, и слезы только тогда выступили у нее на глазах, одна за другой, папа умер, папу убили, и ей еще не было по-настоящему жаль убитого отца, потому что в голове звенел вопрос, за что, кто, как, когда, а? Однако все это она не решалась произнести вслух и жалела себя, потому что теперь осталась совсем одна на белом свете, а папу было очень, очень жаль и так тоскливо, бедненький, какая страшная штука жизнь, и тут она закрыла лицо руками; тогда-то наперсток и упал с беззаботным звоном на пол, и рыдания вырвались наружу, а обе монахини смотрели друг на друга поверх склоненной головы Аделы и старались сдержаться, чтобы тоже не расплакаться, и пока не решались ничего говорить. Когда буря плача утихла, она подняла голову и спросила, как это случилось? А монахиня ответила, деточка, мы не знаем. Но мы точно знаем, что твой папа был человек святой, что он всегда нам помогал, всегда нас поддерживал, и все это и многое другое, чего нам знать не дано, дурные люди не вынесли и за это его убили. Гордись, дитя мое, гордись тем, что твой папа умер за веру, дай Бог и всем нам встретить такой же мученический конец, чтобы открылись для нас врата вечной славы и войти нам в Царствие Небесное, и тут все трое уже рыдали в голос. Они прочли «Отче наш» за упокой души отца, потом еще «Отче наш» за черную душу убийцы, потому что надо уметь прощать, Адела, а Аделе хотелось спросить, кто он, кто убил папу? Но монахиня снова завела «Отче наш» за исцеление всех душ, из-за которых так тяжело жить в наши дни. И опять взялась за свое, дитя мое, у тебя на всю жизнь перед глазами пример твоего отца, в минуты сомнений, когда тебе трудно, просто вспомни о том, каким он был, о честном человеке, стремившемся творить добро, как творил он его для всех нас, святой муж. А ты уже почти совсем большая в свои двенадцать… – вопросительно взглянула на нее мать Цецилия, – тринадцать лет; ты уже достаточно взрослая, чтобы с достоинством вынести это испытание Господне, дитя мое. Но Адела уже не слышала ее, потому что всерьез поверила, что папа был святым человеком, а она не замечала этого, пока его не убили.