Книга Книга Фейшеса, страница 77 – Жауме Кабре

И теперь, глядя невидящими глазами на проносящиеся мимо поля, она уже больше не плакала, потому что перед отъездом ей удалось немного побыть наедине со своей Софией; монахини разрешили им прогуляться, поскольку Аделе до самого отъезда позволяли все, а бедняжка София была печальна и изо всех сил старалась не плакать за двоих, и так как у них было время посидеть и помолчать, Аделе этого хватило. Она утешилась, держа Софию за руку, и позволяла Софии ласкать свои кудри и мысли, потому что рядом с Софией ей было уже не так одиноко. Подруга обняла ее за плечи, и она чувствовала себя под защитой, не так, как с матушкой Цецилией. Девочки прижались друг к другу и застыли в объятиях и в молчании, и Адела почти не думала об отце, потому что у нее была лучшая подруга на свете, и они попрощались, глядя друг другу в глаза, смутно отдавая себе отчет в том, что, возможно, никогда больше не увидятся.

Когда они свернули на улицу, где стоял дедовский особняк, колокола кафедрального собора начали звонить, сначала «динь», а потом «дон», равнодушно оттачивая свое мастерство. Их звук скользил по стенам, словно слизь, стекая в сточные канавы. Адела почувствовала, как удары колоколов одновременно ворвались в оба уха и взорвались у нее в голове.

— Деточка, это здесь? – спросила матушка Цецилия, как только экипаж остановился перед воротами дома.

Адела медленно подняла голову и испуганно уставилась на тетушку Мерсе, которая, вся в черном, как сама ночь, нетерпеливо вышла на улицу и поспешила ей навстречу. Толстый носатый человек с красным лицом, сняв шляпу и обнажив седую шевелюру, остановился прямо перед домом Турмеды и умиленно за ними наблюдал.

Ровно в четверть шестого алый язычок лизнул море на востоке. Город, равнодушный к происходящим в застенках Монжуика трагическим событиям, позевывал и потягивался, готовясь встретить новый день, как будто ничего не происходило; как будто ничего не произошло несколько недель назад. Словно в то утро крепость Монжуик, палач народа, вовсе не существовала.

У человека, одетого в мятую белую рубаху, в горле было сухо. Видя, что офицер, следя за солнцем, начал поднимать саблю и скомандовал солдатам приготовиться, он нашел в себе силы с яростью плюнуть на землю, словно желая оставить память о своей ненависти тем, кто продолжает жить. Он крепко сжал трубку, еще чуть теплую, связанными за спиной руками. Глубоко вдохнул, глядя на ломтик солнца, который стремительно рос, выглядывая из-за моря, и, услышав крик офицера, зажмурился.

Он даже не заметил, как его настигла смерть.

Тарраса – Сау, 1980–1981, 1983

Заблаговременное предупреждение, увещевание и руководство к действию для читателя

Я, Эужени, епископ Фейшесский, после долгого совещания с епархиальным цензором, профессором Священного Писания и доктором богословия доном Жозепом Фабре, заявляю, что внимательно прочел рукопись, приложенную к сему документу. Властью, данной мне саном, я категорически заявляю, что все, изложенное в оной рукописи о святой обители Ла-Рапита, хоть и удаленной от нас, но по праву традиции входящей в нашу епархию; все, что касается деяний и распоряжений моего предшественника, епископа Маурисия; а также все, связанное с нелепыми поступками и разрозненными идеями монаха, чье имя столь часто мелькает на ее страницах, – все это представляет собой искажение истины, а порой и скрытую ложь, смешанную с бессмыслицей. Посему я повелеваю немедленно предать сию рукопись огню. Если же по какой-либо причине ее уничтожение не состоится или экземпляр, ускользнувший от моего внимания, попадет в руки читателей, я решительно запрещаю чтение оной и объявляю, что лица, уличенные в ее хранении, изучении или использовании, виновны в тяжком грехе ослушания.