Онлайн книга «Книга Фейшеса»
|
— Доброй ночи, – сказал Витольд. Тот поднял голову и смотрел молча. Они замешкались у двери, ведущей в парк, пытаясь пропустить друг друга вперед, и, оказавшись снаружи, юноша жадно вдохнул ночной воздух. Любовский хотел от него отделаться и уже намеревался приступить к маневру отступления («мне в другую сторону, рад был вас видеть, до завтра»), когда подросток мрачно пробормотал: — Доброй ночи. Я только что проиграл все до последнего, – улыбнулся и исчез. * * * Прогуливаясь вдоль пансионата, Витольд чувствовал себя несчастнейшим существом на свете. Проходя под окнами зала, он услышал едва уловимые аккорды, словно сотканные из тумана, и впервые в жизни задумался о музыке. Дебюсси играл с сурдиной – вопреки всем своим принципам, но из соображений приличия – и касался клавиш с миллиметровой точностью. Далекому от музыки Любовскому казалось, что из-под пальцев француза льются звуки, похожие на воду. Поляк удивился: ему не приходило раньше в голову, что мелодия может быть на что-нибудь похожа. Витольд замер у высоких окон и мысленно слился с зыбкими тенями, плясавшими в тусклом свете лампы. Прослушав, сам того не зная, полдюжины музыкальных зарисовок, которые композитор намеревался включить во вторую тетрадь фортепианных прелюдий, Любовский грезил, что узнаёт заключительные аккорды концерта Дебюсси, не предназначенного для слушателей, как будто в дальних уголках его памяти уже звучали когда-то те же волшебные аккорды тумана. Ночь наполнялась тишиной. Свет погас. Любовский остался наедине с печалью и звездами. 14 «Я слишком молод, – писал Витольд, вернувшись к себе в номер, – чтобы отказаться от всего, что для меня недостижимо, и упиваться воспоминаниями. Сегодня я неожиданно для себя заметил, что держусь за мечту, еще слишком недавнюю для того, чтобы имело смысл переживать ее заново». Он на мгновение замер, поднял голову и прислушался: где-то в тумане, низко стелившемся под окнами, тонуло пение сверчков. Собравшись с силами, сосредоточился, сжал губы и продолжал: «Я слишком молод, чтобы подхлестывать время, воскрешая в памяти осанку, мановение руки, блеск глаз, движенье губ, непривычную свежесть простодушия: все это я как будто на самом деле вижу перед собой. Я грезил весь день, не двигаясь с места, в воображении переживая милое присутствие заново. Понятное дело старики: у них есть полное право – и, быть может, долг? – вспоминать и былое, и сны, они вольны весь день проводить в раздумьях, как я сегодня, ведь нужно же им как-то спасаться от забвения, а истинная любовь от них уже, наверное, ускользнула. Но разве мне, еще так мало испытавшему, уже пора уйти в себя? Ибо тот, кто непрестанно грезит, перестает существовать, чтобы покрепче привязаться к воспоминаниям». Он отрывает перо от бумаги, проводит пальцем по пересохшим губам, не отрывая взгляда от строк, и продолжает писать: «Мечтатель в некотором смысле себя хоронит, словно писатель, при жизни публикующий полное собрание сочинений, и со всеми вытекающими последствиями подавляет желание дальше жить. В случае старика это понятно и даже хорошо: разумно так делать, если от новых ощущений ты уже устал. Но я еще не оперившийся птенец». Тут рука замерла, и несколько минут подряд Любовский не шевелился; наконец он испустил глубокий вздох, пришел в себя и принялся перечитывать написанное. Потом продолжал с того места, где прервался: «Любопытно, что во всех этих рассуждениях нет ни слова об истинной причине моих бед. Виновна в них не эта женщина, наполовину монахиня, наполовину фея, а собственная моя никчемность. Честно говоря, мне никогда до конца не было ясно, что теперь, в отличие от прочих, я не мужчина, а нечто вроде хризалиды. Мысль о невозможности вырваться из этого состояния приводит меня в ужас. Целую вечность оставаться личинкой, замурованной в кокон, в котором желание и тоска ломают ногти о стены невозможного. О да, я хочу продолжать поиск собственной правды, начатый несколько лет назад. Да, я желаю укрепиться в силе оккультного знания. Да, я непреложно верю в ценность вампирической жизни. Да, я сам выбрал этот способ познания, отказавшись от всего остального, к чему влекло меня любопытство: от религии, науки и поэзии, о да. Но на моем пути встало нежданное препятствие: новая манящая дорога; и выбрать ее я не могу! Неужели погоня за мудростью всегда причиняет такую же боль? И буду ли я в силах принести эту жертву без сожалений, когда преодолею ненавистное состояние личинки? И когда же наступит это время? Не ошибся ли я? Как знать, не ведет ли к истинной мудрости именно путь любви? И не придется ли мне всю оставшуюся жизнь влачить свою ошибку за собой? Печально совершить оплошность; но знать об этом, осознавать всю ее безысходность – ужасно. О, если бы у меня только оставалась возможность найти утешение в бегстве! И все же, куда ни направишь стопы, повсюду подстерегает встреча с самим собой». |