Книга Книга Фейшеса, страница 177 – Жауме Кабре

Витольд Любовский чувствовал себя обманутым. Самим собой и всеми остальными. Даже Наставником? И им тоже. Хоть тот и предупреждал его, но не настаивал на том, что действовать следует крайне осторожно. Настоящее положение вещей застигло юношу врасплох. Потерпев поражение на любовном фронте, всякий кажется самому себе жертвой обмана. Любовский злился на себя. Адела становилась все недоступнее, была холодна и сурова, вечно придумывала какие-то дела, чтобы держать его на расстоянии, и непрестанно глядела в пустоту, чтобы не поддаться чарам влюбленного взгляда. А он, ко всему прочему, не смог, о нет, Мария. Вот с кем ему встречаться не хотелось. Наверняка ей кажется смешным его провал; обольстительная Мария могла даже вообразить, что он в нее влюблен! А он не смог. Не смог…

Поползли слухи. Курортная жизнь без них немыслима. Слухи ходили разнообразные. Неулатс жаловался, что месье Ларонский, заносчивый французишка, холодно проигнорировал его попытку изложить преимущества многолетней службы в армии. Дама с жеманным голосом и лиловой шевелюрой соглашалась с метрдотелем: оба обратили внимание на крайнюю нервозность мадемуазель Аделы. За ужином девушка разбила два бокала, один за другим, и это, право, вызывало беспокойство. Мария Франш, уловив обрывки разговора, вспомнила, что ее тайну хранит тетрадь в розовой обложке, и удивилась, что в разговорах об иностранце мелькает имя несусветной страшилы Аделы. Но поскольку ей стоило больших усилий подолгу удерживать одну и ту же мысль – она быстро изнашивалась, – вскоре красавица переключилась на более насущные дела: кто хочет пойти на прогулку, что думают о только что купленной ею шляпке или о новой обивке кресел в гостиной, которая, между прочим, была ее идеей.

Месье Дебюсси тем временем подавил зевок, легонько похлопав себя по губам, и пришел к заключению, что больше его сюда не заманят. Разговор на почти непонятном ему языке и на совершенно неинтересную тему все больше выводил его из себя, а супруга, очевидно для поддержания равновесия, старалась улыбаться как можно шире и отчаянно искала повод увести мужа на прогулку.

Молодой писатель, гордо уверявший, что на нем лежит проклятие всех литературных кругов, где ему доводилось вращаться, за послеполуденным чаем провозгласил, что атмосфера наэлектризована, и, подняв палец, как истинный мудрец, предупредил, что лишь тонкие натуры способны уловить пропитывающий воздух эмоциональный заряд. Разодетые дамы, потягивая чай крохотными глотками, чтобы не испортить безупречный контур губ, поспешно подтвердили, что полностью с ним согласны. Мария Франш отлучилась кого-то позвать, и за столом воцарилось неловкое молчание, отягощенное нервными постукиваниями трости генерала, которые доводили бедного Дебюсси до исступления по причине плачевного отсутствия ритма. Прозаик решил нарушить тишину, поскольку не успел еще сказать по вышеупомянутому поводу последнего слова. Он уверил присутствующих в том, что положение создалось щекотливое, что не пристало вмешиваться в чужие дела, но, если кого-то интересует его мнение, он готов поделиться своим скромным, ничтожным и смиренным опытом. Энергично взмахнул рукой, чтобы его не перебили, когда при слове «опыт» генеральская трость замерла, и с удовлетворением заметил, что он молод и не будет с этим спорить, но ремесло, интересы искусства – тут его руки снова заплясали в воздухе в некотором беспорядке, словно предоставляя слушателям воображать нечто возвышенное, – заботы романиста тесно связаны с судьбами людей, ведь романисты работают с человеческим материалом, а человек – он окинул публику взглядом, довольный собой и своей проницательностью, – священен.