Книга Книга Фейшеса, страница 181 – Жауме Кабре

— Месье Дебюсси, для меня это темный лес. Вы знаете, в таких вещах я ничего не смыслю. И до вчерашнего дня понятия не имел, что музыка прекрасна. Раньше это никогда не приходило мне в голову.

— В ней есть неподдающийся определению, непостижимый изгиб.

— Как вы сказали?

— Нет, я имел в виду… Как же вам объяснить… – Дебюсси замер. Подумал немного, вытащил руку из кармана, указал пальцем на Любовского, и глаза его блеснули. – Совокупность рассеянных сил – вот в чем состоит музыка. Лучше сказать мне, наверное, не дано.

Витольд ничего не ответил и снова двинулся вперед. Живое восприятие музыки оставило в его душе более глубокий след, чем возможность дать ей разумное объяснение.

На эту прогулку композитор собирался не слишком охотно: вставать из кресла ему было лень. Однако неожиданный поворот разговора его воодушевил. Не каждый день встречаешь человека, который идет по жизни с открытыми глазами. Они беседовали долго – Дебюсси о музыке, бородатый поляк о том, как действует на него музыка, написанная собеседником, – и добрели по парку до конца платановой аллеи. Возле леса, пропитанного влагой многодневного тумана, Любовский внезапно вывернул душу наизнанку и заговорил о том, что не решался поведать ни Аделе – она бы ничего не поняла и отшатнулась в страхе, – ни Наставнику – тот бы сурово пожурил ученика и направил на путь, в былые времена избранный им самим по доброй воле. Теребя бороду, Витольд поведал, что принадлежит к обедневшему роду, когда-то обладавшему огромным состоянием. Сын пожилых аристократов, он не имел ни братьев, ни сестер. Детство помнилось ему как бесконечный зимний вечер – снег за окном, приглушенные звуки в особняке. Ребенок часами бродил по обитым тканью тихим коридорам и останавливался в каждом уголке, гадая, для чего предназначен тот или иной предмет. Потом с нетерпением ждал, когда стемнеет, и ложился спать в предвкушении нового бесконечного вечера, когда снова можно будет задаться вопросом, почему огонь греет, а стены держатся или почему вещи не распадаются на части, ветер шумит, а шум слышен. В нем жила негасимая уверенность в том, что никто даже не заметит, если спросить об этом вслух, ведь мать отошла в мир иной, не успело ему исполниться и шести лет, а вечно занятой отец тратил последние силы на погашение долгов, которые унаследовал от предков. Жизнь в такой тишине, – по словам Витольда, воодушевленного вниманием слушателя, – сделала его странным ребенком. Он сторонился других детей и не разговаривал ни с кем, кроме обитателей скотного двора, о которых во избежание лишних расходов заботился самолично.

Когда юноше исполнилось шестнадцать, отец с выражением несказанного облегчения на лице отдал богу душу. Ему хватило времени не только расплатиться с кредиторами, но и сколотить небольшой капитал. Жизнь, всецело посвященная тому, чтобы вернуть растраченные предками деньги, казалась безутешному наследнику прожитой зря. Вскоре Любовский обнаружил, что за пределами родного гнезда существуют доселе неведомые сущности – девушки и смех, – но обращаться с ними не умел и мало-помалу начал их чуждаться. Он понимал, что не знает жизни, и жаждал постичь ее истинный смысл, чтобы оправдать покойного отца, найти оправдание детству, проведенному вдали от мира, месье Дебюсси, – боюсь, не наскучил ли я вам, но должен был кому-нибудь об этом рассказать. Тогда-то я и принялся повсюду осведомляться, что такое жизнь. Множество найденных ответов казались бесполезными или недопустимыми. Не в силах примириться с мыслью, что миром правит случайность, в один прекрасный день Витольд остановился передохнуть в придорожной гостинице. Там ему встретился Наставник.