Книга Книга Фейшеса, страница 17 – Жауме Кабре

Единственными отдушинами в уединении Энрика были поездки к Тинетте по четвергам и жаркие объятия Монсеррат. Ни в ком, кроме тестя, поддержки он не встречал. Турмеде было приятно доверие, которое этот человек оказывал ему; Энрик к этому привык и уже думал, что, если жизнь пойдет своим чередом, он мало-помалу превратится в отличного преемника хозяина. Однако черствый дядюшка Жулиа и его сестра, с кислой миной присутствующая в отдалении, ясно давали ему понять, что эти мечтания никогда не сбудутся и останутся такими же воздушными замками, как и все остальные. Никогда, ни под каким видом дядюшка Жулиа не позволит чужаку себя обойти. Ни за что. В завещании тестя черным по белому значилась договоренность, которую братья вырабатывали долго и упорно: главная роль в руководстве фабрикой переходила к Жулиа, которому, как новому главе семьи, поручалось принятие всех важнейших решений. Кстати, уже со вчерашнего вечера, с тех пор как зловещая богиня Парка передала ему бразды правления, Жулиа Ригау принял еще одно решение, помимо производства шинельного сукна: заявить Энрику, что хватит работать вполсилы, ни за что и ни перед кем не отвечая, и пора подумать о будущем. Положение Турмеды было шатким. Оставшись один, он с легкостью признавался себе самому, что завидует дядюшке, его уверенности, с которой тот смотрел в будущее. Ах, Тинетта, любовь моя.

Хотя, с другой стороны, кто знает: если вынуть на свет божий филиппинские бумаги… Это, конечно, палка о двух концах, и притом сучковатая, но все же… Что бы ни случилось, в один прекрасный день все его желания исполнятся: он моложе дяди и, спеша жить, умеет ждать. Ему было жутковато думать, что на смертном одре дядюшка из чистой ненависти, при поддержке гадюки-сестры, может неожиданно изменить завещание и оставить его, Энрика, с носом. Он понимал, что сдерживало их неприязнь к нему только одно: существование Аделы. Огонь неслышно догорал в очаге, язычков пламени уже не было, полуночный город молчал. У очага Турмеда часто забывал обо всем на свете, садился в кресло и уносился мыслями вдаль: так он отдыхал, ведь не нужно было ни во что рядиться или скрывать злобу, – что ни говори, на себя самого у него пока что вполне хватало терпения.

Послышался гудок, и массивные железные ворота мануфактуры Ригау открылись. Через несколько минут из них уже лился поток мужчин и женщин: они болтали, громко спорили и, выйдя на ровное место, разбивались на группы, которые понемногу расходились – большинство по улицам, ведущим в центр. Солнце повернулось к фабрике спиной и уже позевывало. Вскоре на мануфактуре никто уже не кричал, и тишина поудобнее устраивалась в пустых цехах одновременно с сумерками. Пеп, ночной сторож, начинавший смену по гудку, заступал на работу. Он издалека кивнул привратнику Феррану – они друг друга недолюбливали и старались избегать – и направился в котельную, где была у него устроена штаб-квартира. Спустил с цепи Скелета, который, как только почуял его, уже принялся возбужденно бегать туда-сюда, дергая цепь: для пса наступал час свободы передвижений. В пятнадцать минут восьмого привратник закрывал ворота и шел к зданию конторы, где уборщицы, вооружившись тряпками, ветошью и смертной скукой, день за днем размазывали прилипшую грязь. Обычно он останавливался там на несколько минут и болтал с ними, пока ему не пора было идти домой, где-то в полвосьмого. Каждый день к восьми часам на фабрике не оставалось никого, кроме сторожа, его пса и боязни недоброй встречи. Привратник с женой жили в домике возле фабрики, но за пределами ее территории. Пеп часто жаловался, что, как только последний рабочий выходит из ворот, Ферран тут же отправляется восвояси, закрывает ворота и даже не прощается. И все фабричные корпуса, бесчисленные груды сукна, станки и документы остаются под его, Пепа, охраной. Все на них со Скелетом.