Книга Книга Фейшеса, страница 14 – Жауме Кабре

В неуклонном исполнении родительского долга Энрику способствовала Монсеррат, которая из кормилицы сделалась няней и помощницей по хозяйству. Когда же Аделе исполнилось семь лет, Энрик понял, что совершенно не умеет поддерживать разговор с дочерью и видится с ней крайне редко, хотя ее присутствие и подчиняет их жизнь определенному ритму. Осознал Турмеда это внезапно, сидя как-то под вечер у очага. Адела чуждалась отца, глядела исподлобья, и сам он ничего о ней не знал, словно все усилия пропали втуне. Кое-что ему было-таки известно: без сомнения, дочь терпеть не могла ходить в гости в особняк Ригау – хорошее воспитание обязывало к еженедельному его посещению, – и, по всей видимости, легко ей было только с дедушкой Франсеском, хотя и дядюшка, и тетушка бросались ей навстречу – красавица наша, принцесса! – как хищные птицы. Энрик Турмеда всеми силами пытался чем-нибудь заинтересовать дикарку, но ничего не достиг. Маленькая Адела пряталась за спину Монсеррат и бродила по дому, словно носила за плечами свой особый мир. Энрик тревожился, понимая, что ребенок не может всю жизнь провести в четырех стенах. Втайне посоветовавшись с тестем, он, к вящему ужасу дядюшки Жулиа, тетушки Мерсе и сеньоры Мадроны, в дружеских беседах с которой Мерсе уже тогда изливала любое горе в жизни, поручил дальнейшее образование дочери монахиням-кармелиткам, чья школа, расположенная за городом, в окружении сада, заслужила солидную репутацию среди отягощенных потомством промышленников. Полный пансион. Все нужно делать блестяще или не делать совсем. Для достижения своих целей он вошел в попечительский совет и взял на себя расходы по обучению и содержанию двух других учениц, девочек из бедных семей. Монахини его боготворили: несчастный сеньор Турмеда, так рано овдовевший, несомненно казался им святым человеком, и они втихомолку баловали его дочь, незаметно окружая ее заботой. Энрик всегда признавал, сидя в одиночестве у очага, что, как ни крути, следует быть благодарным тестю за мудрые советы.

С тех пор как Энрик Турмеда отправил Аделу учиться в школу на полный пансион, Жулиа и Мерсе Ригау перестали с ним разговаривать. Из обыкновенного чужака, косвенно виновного в смерти Франсины, он стал непорядочным человеком, безответственным отцом, недостойным семьи Ригау. Раньше они терпели его присутствие из уважения к Франсеску и из-за деточки. Однако теперь и слышать о нем не хотели. С особенным пылом открещивалась от него сеньорита Мерсе Ригау, ибо ее верная подруга Мадрона – тоже, можно сказать, вдова – нашептывала ей на ушко, что вдовец должен уметь исполнять свой долг, а не бесстыдно увиливать от него, бедная малышка, всего семи лет от роду и уже вдали от родных.

Для самого же Энрика это решило все проблемы. Дочь он пристроил туда, где она получит приличное образование, и больше не чувствовал себя при ней неловко. По воскресеньям Турмеда ее навещал и водил на прогулку, а в остальные дни недели был совершенно свободен. Монсеррат он оставил у себя и задался вопросом, чего еще можно желать в этой жизни. Горестное воспоминание о Франсине терялось в тумане прожитых лет, и Энрику казалось, что быстротечная молодость проходит. Тогда он нанял Солера, сообразительного помощника, который был ему за кучера, за конюха и в некотором смысле за секретаря. Без малейшей необходимости. Мерсе Ригау тщательно изучила все обстоятельства дела и заключила, что ее полоумный зятек вконец потерял рассудок; ты только посмотри, Мадрона, зачем он нанял себе еще человека, как будто ему мало одной Монсеррат, строит из себя важную птицу, столько слуг, и все для него. Другое дело, если бы дом был большой, как, скажем, наш. А Мадрона проконсультировалась у отца Висенса, не сошел ли Энрик с ума, но священник предпочел остаться в стороне, так как с позиции здравого смысла, сеньора, в том, что вы мне говорите, я ничего предосудительного не вижу. Где он его откопал, недоумевал дядюшка Жулиа, поделился сомнениями с братом, но тот перевел разговор на другую тему, как делал всегда, когда кто-то зудел ему в ухо о прегрешениях Энрика.