Онлайн книга «Нерушимые обеты»
|
— Я с этим уебком разговаривать… Посреди камеры-одиночки стоит Павловский. В костюме, сука. Нарядный. За ним приехали сегодня. Забрали из кабинета и привезли сюда. — Шиш… – Гаврила перебивает. Тварь уверена, что это временно. Он в ярости. Чувствует себя по-прежнему владельцем мира, ждет приезда адвокатов. Еще не знает, что игра закончена. Он слит. Замолкает чисто потому, что… М-м-м… Удивлен. Ну или охуевший от наглости «псины», которая поднимает руку и выставляет вверх палец, приказывая заткнуться. А в это время за спиной Гаврилы закрывают дверь камеры. Они остаются наедине. Бывший наглый водитель, которого превратили в наркомана, и его давнишний работодатель. Они оба убийцы. Только наказание за не свои не свои преступления понесет один. — Ты этого не переживешь. Понял меня? – Павловский пытается угрожать. Сужает глаза и шагает на Гаврилу. Он не храбрится и не туп, он правда пока не осознает масштабов катастрофы. До сих пор верит в случайности и собственную значимость. — А что мне помешаетэто пережить? На вопрос Гаврилы Павловский не отвечает. Сжимает губы и снова начинает наматывать круги. Злится до бешенства, но показывать «псине» свое состояние не хочет. Унизительно. Только Гаврила свое получит – он за этим и пришел. Так же, как когда-то сам Павловский явился в подвал, в котором его пытали и накачивали, всего один раз – для получения собственного удовольствия. Отпинать ногами ублюдка, который пялил его дочь. Он сейчас пинать до состояния, чтобы харкал кровью, не будет. Но морально почки отобьет. — Где моя дочь? – сорвавшись, Павловский останавливается и выплевывает вопрос. Гаврила к нему готов, но делает вид, что пиздец как удивлен. Вскидывает брови, складывает руки на груди. — Как это где? Её ногами насмерть забил твоя зять. — Хуйню нести прекращай… Ответ Гаврилы разбитому горем отцу почему-то не нравится. Внутри у Гаврилы клокочет, но внешне его ярость никак не проявляется. Он знал, идя сюда, что разговаривать будет не с человеком. И всё, что будет делать и говорить, – это не попытки возвать к совести, дождаться раскаянья. Хуй там. Павловскому можно просто показать, как сильно и сколько раз он проебался. Не больше. Полина была неправа в одном: прекращение сопротивления никогда не прекращает агрессию. Оно её легитимизирует. Свою вину он не признает ни в чем. Но промахи ударят больно. — Я знаю, что ты её забрал! Где сьемка с камер, сука? Где прячешь её? Я всё равно её найду. Мои люди… Смотреть на захлебывающегося одновременно в вере и злости Павловского приятно. Кажется, что он и сам начинает потихоньку понимать: недооценил соперника. Скорее всего думает, в говно его окунул Костя, но Гавриле похуй. Ему никогда не было важно, кто подпишется под победой, которую отчасти или полностью можно считать его творением. Эта победа – его эксклюзив. — Не понимаю, о чем ты вообще, – на ты они не переходили и не могли, но у Гаврилы язык не повернулся бы выкать ублюдку. – Твою дочь убил зять-наркоман. Ты, как адекватный отец, поступил так, как сделал бы любой – лишил жизни того, кто убил твоего ребенка. Ты, как никто, знаешь, что в нашей стране справедливости неоткуда ждать. Особенно, когда против тебя стоят сильные мира сего. Её приходится брать в свои руки… |