Книга Преданная, страница 155 – Мария Акулова

Отставляет чашку, садится еще выше. Смотрит в глаза.

— Я не врала. В клубе. И ночью.

Снова можно было бы улыбнуться, но нет желания. Смотрю на нее во все глаза. Так просто сейчас это делать. Так просто верить вчерашней предательнице, которая оказалась чуть ли не самой преданной из знакомых мне людей. Кто еще так бы, как она? За какие заслуги, Тарнавский, тебя так любить?

— Я знаю, что ты не врала, Юля. И я тебе верю.

Ее веки смыкаются. Ресницы подрагивают. Она сглатывает и неприкрыто облегченно выдыхает.

Но рано, Юля. Рано. Все же говна было много. А честность без "вскрытия" невозможна.

— С конвертом — это был я, Юля. Там не было ничего ценного, что ты могла бы потерять. Ни в одном из конвертов, ни в сейфе, ни в разговорах при тебе не было ничего такого, что могло бы мне навредить. И правды тоже не было.

Вновь открытые глаза смотрят на меня пристально. Теперь уже я, а не она, нахожусь в состоянии стороны, зависящей от вердикта.

— Документы…

— Хуйня, — отмахиваюсь. — Болванки просто. Чтобы вы думали, что я готовлюсь съебывать.

— Деньги?

Медленно веду головой из стороны в сторону. Даже вслух отвечать не приходится. Постанова, сонце. Все это — постанова.

— Я думала, конверт забрала Лиза…

Она уже не впервые упоминает подругу. Мое к ней отношение — ровное. Топить не хочу.

— Если тебе важна эта дружба, ты можешь ее восстановить. Я не уверен, что дочь в курсе дел отца. Я своего ребенка в такое не впутывал бы.

— Но ты такое и не заварил бы… — Юля предполагает, а потом вижу, что читает по моему взгляду скепсис. И задается вопросом: или да? Заварил бы?

Я сложный, Юль. Пиздец какой сложный. Не идеализируй больше. Но и на дно я тебя уже не потащу, обещаю.

Встаю с кресла, делаю несколько шагов по спальне.

Вид расстеленной кровати и тактильная память о горячем теле очень сбивают. Я хочу. Сразу и с десертом. Но сначала — хотя бы пару слов сказать бы.

Останавливаюсь подальше — у окна. Смотрю в него. Потом оглядываюсь. Ловлю ее взгляд на себе.

Не знаю, возможен ли был между нами другой исход. Мне кажется, обоюдное притяжение было слишком сильным. Раньше болезненным. Теперь…

— Я узнал о тебе почти сразу, Юля. Ты недели две-три отработала. Очень разозлился. Как все выглядело — сама понимаешь. Тебя надо было тут же уволить. Так нам обоим, возможно, было бы легче. Но палить, что я в курсе, нельзя было. Ну и просто увольнять тебя я не хотел. Дальше было жестко. Я знаю. Я вряд ли хороший человек, но точно меньший мудак, чем пытался тебе показать.

Она опускает взгляд. Переваривает. Я даю столько времени, сколько нужно. Спиздел бы, сказав, что не волнуюсь при этом. Волнуюсь, конечно. Чувствую и ценность, и хрупкость.

Возвращается глазами ко мне. В них — тревога. Трогает… Без мата не объяснишь, до какой степени.

— Вокруг вас столько всего, — она мотает головой и снова переходит «на вы». А я вспоминаю, как в ней туго и горячо. На ты хочу. В нее хочу. — Обыски… Подставы… Угрозы… Даже если всё, что я знаю — неправда. Вас же за что-то жмут?

Не сдержавшись — улыбаюсь. Уже сам качаю головой и радуюсь тому, что знаю, как разгладить складочку между красиво изогнутых бровей.

— Все не так плохо, как рисуется у тебя в голове, Юля. Я бы даже сказал, все у меня под контролем.

Она удивлена. Хмурить брови перестает. Они поднимаются выше. А вот одеяло чуть сползает. Не надо туда смотреть, я знаю, и смотрю. Она поправляет. Сглатываю.