Книга Преданная, страница 139 – Мария Акулова

Переплетается с моим. Я снова давлю на плечи. Похуй.

Тарнавский навязывает ритм движений. Чтобы не подавиться дыханием — подстраиваюсь.

Руки мужчины перемещаются. Одна ложится на шею, фиксирует подбородок. Вторая тянет топ из юбки и ныряет под. Бью по руке. Он не реагирует.

До боли сдавливает кожу на животе. Ползет выше.

Я боюсь, что прикоснется к ноющей груди, хотя и хочу этого до одури. Но так просто не сдамся. Выгибаюсь и уворачиваюсь от губ.

Жадно хватаю воздух, царапаю предплечье, чувствую, как сильно стискивает полушарие.

Отпускает шею. Ныряет под топ второй рукой и делает то же самое. В этом жесте столько жадности… Невозможно поверить.

Там, под грудью, навылет колотится сердце. Он наверняка это слышит. Я со злостью выстреливаю убогим:

— Я кричать буду…

Но моя угроза, вместо если не страха, то хотя бы опасения, срабатывает совсем не так. Судья улыбается. Тянется к моему лицу. Вжимается лбом в лоб и дает понять на все сто: я из комнаты просто так не уйду.

— Будешь, Юля. Или ты сегодня для всех Злата?

— К черту пошел. — Давлю на предплечья, а сама изнемогаю из-за повторяющихся в одном темпе несильных сжатий полушарий. В такт с ними тяжелеет низ живота. В широкие мужские ладони через неплотную ткань упираются соски. Очевидно читающееся во взгляде желание порабощает. — К Карине своей. Я же сказала.

Звучу безнадежно, может даже жалко, и горю в пламени его глаз. Он молчит. Сверлит. Прожигает. Давит.

Только между нами больше нет его издевки. Снисходительности. Мы впервые на равных. Мы вдвоем на дне. Но если он послушается, если отпустит, первой умру я. Не знаю, вспыхивает ли страхом взгляд, но я вижу, как Тарнавский смаргивает.

Цедит:

— Сука, какая ж ты… — Тянется к моему рту, я с облегченном выдохом подаюсь навстречу.

Сначала по рукам, потом по плечам еду ладонями выше. Оглаживаю шею, зарываюсь в волосы. Давлю затылок ближе. Губами ловлю:

— Тебя я хочу, а не Карину. Предательница.

Юля

Я не слышу ничего, кроме «тебя я хочу».

И я тебя. Очень.

Сминаю его волосы, нетерпеливо притягивая ближе к себе.

Судья всего на секунду тормозит в миллиметре от моих призывно раскрытых губ, но эта секунда меня убивает.

Если ты передумаешь…

Стреляю предупреждением в глаза, но додумывать не приходится: Тарнавский накрывает мой рот своим. Я стону, но этого никто не слышит. Чувствую внутри его язык и звеню восторженной струной. Пусть знаю, что это ничего не меняет, но хочу сумасшествия. Хотя бы напоследок.

Сила его желания ощущается так ясно, будто в воздухе кроме него ничего больше и нет.

Он исследует мой рот, вряд ли пытаясь себя тормозить. Толкается языком раз за разом откровенно. Сильно. Выбивает дух, страх, мысли.

— Руки подними, — я слушаюсь, вытягивая их вверх. По раздраженной бесконечным ожиданием прикосновений коже скользит ткань. Он снимает топ вместе с лифчиком. Мне кажется, я липкая, возможно, соленая, но его совсем не заботит.

Одежда летит под ноги. К моей шее припадают губы. Я запрокидывая голову, закрываю глаза и тону в чувственных ощущениях. Он целует кожу. Немного втягивает ее. Ведет языком. Снова целует. Втягивает. Спускается ниже.

Я рискую посмотреть на него, когда обводит языком ключицу. Взгляды перекрещиваются. В моем, думаю, один сплошной туман. В его — азарт, всё ещё злость, хищность, похоть.