Книга Преданная, страница 121 – Мария Акулова

Юля

У меня нет ни конверта, ни надежды больше.

Я удаляю диалог со Спорттоварами и блокирую пользователя. Это эмоциональное и не способное ничем облегчить мою участь действие. Но именно так хочется поступить со своими ложными чаяньями. Растоптать. Каждое.

Я влюбилась в худшего из мужчин.

Он станет моей погибелью. Раньше или позже. Но станет.

На следующий день я уже не пытаюсь заговорить. Прекрасно поняла посыл: мои страхи — это мои проблемы. Надеяться на него глупо.

А через мои руки, тем временем, прошло уже столько компромата с обеих из сторон, что отмыть их с мылом, боюсь, не получится.

Смолин теперь выходит на связь куда чаще. Я продолжаю молоть ему чушь. Не потому, что настолько непрогибаемая, сильная, смелая, а по инерции. В горле непроходящим комом стоит каждая моя ложь и невысказанная правда.

Я больше не храню Тарнавскому верность, к черту его, я всего лишь не знаю, куда двигаться дальше.

Чувствую себя слепым котенком посреди шумной трассы. То, что я до сих пор не под колесами, — не что иное, как чудо.

Сижу на своем рабочем месте, когда мне звонит… Мама.

Сердце сжимается. Слезы моментально собираются в глазах.

Я ее давно уже не набирала. Не могла просто. Боялась в трубку разрыдаться. Что она почувствует. Что она заставит поделиться слишком тяжелой для нас правдой.

Однажды она уже отдала все, что заработала, спасая вляпавшегося ребенка. Второй раз… Это слишком жестоко. Да и это не поможет. Сложно взять себя в руки до чертиков, но я стараюсь. Прокашливаюсь. Веду по нижним ресницам. Встаю и прикладываю мобильный к уху.

Тарнавский в своем кабинете. Между нами — тонкая стена и закрытая дверь. А еще моя уверенность, что я его категорически не интересую, но даже возможности ему давать слышать мой разговор с мамочкой не хочу.

Поэтому выхожу в коридор, оттуда — к уборным.

— Юль, ребенок, ты вчера обещала перезвонить и снова нет… Я же волнуюсь, ты чего? — Слышу в мамином голосе сразу и возмущение, и ласку, и волнение.

Они вызывают ответную бурю. Глаза снова на мокром месте. Я закрываю рот ладонью и делаю несколько вдохов. Горло расслабляется. Надеваю на лицо улыбку. В зеркале выгляжу, конечно, страшно: плачу и улыбаюсь. Но звучу, вроде бы, ничего так…

— Забыла, мам. Замоталась. Работы столько.

Машу рукой, как будто мама может это видеть и так поверит наверняка.

Она же делает паузу, явно прислушиваясь.

Мысленно молю ее: поверь мне, мамочка. Просто поверь. Это сейчас максимум, который ты можешь дать.

— Ну ты хоть пиши, Юляш. Набрала — три слова сказала. Я уже спокойна. Хоть ночью. Хоть днем…

Киваю, опуская взгляд вниз — в раковину. И упираясь в нее же рукой.

Тяжко так… Быть обузой для родных. Не хочу этого. Не хочу для них проблем.

— Хорошо, мам. Хорошо. Что там у вас?

О себе говорить не способна. Поэтому с благодарностью слушаю, что рассказывает мама. Если честно, ничего по-настоящему интересного, но мне ее голос и поток информации, не связанной с Тарнавским или Смолиным, помогают отсрочить неизбежный приступ отчаянной хандры.

— Владик в восторге от тебя приехал, — мама упоминает брата, я до боли прикусываю щеку изнутри.

Я уверена в том, что ни маме, ни папе он ничего не рассказал. И сам меня не бросил. Спрашивает периодически, как у меня дела и что я решила. Но только я-то ничего…