Книга Псих. Первая кровь, страница 89 – Павел Барчук, Павел Ларин

Зато вернулось всё остальное. Боль в виске. Гул в ушах. И такая слабость в ногах, что колени начали мелко дрожать.

— О, — сказал я. — Кажется, протрезвел.

— Поздравляю, — буркнул Зубов. — Шуруй давай.

Мы дошли до нашего бокса. Цербер поднял рольставню и втолкнул меня внутрь первым.

Гнус и Сиротин сидели за столом.

Толик что-то жевал, у рыжего перед носом лежала раскрытая папка из бункера, он с умным видом водил пальцем по строчкам и беззвучно шевелил губами.

— О, вернулись! — обрадовался Гнус. — Слышь, Псих, а ты чё, совсем светлый ста…

Договорить он не успел.

Цербер сгрёб меня за шиворот, вздёрнул так, что куртка врезалась в горло.

И замер.

Секунду разглядывал моё лицо. Потом медленно, очень аккуратно разжал пальцы. Расправил ладонью воротник, будто извинялся за причинённые неудобства. Отступил на шаг.

— Помню, — сказал он. — Мозги в кашу. Ты предупреждал.

Потом сунул руку под куртку, вытащил пистолет и навёл его мне в рожу. Чёрт… Что-то слишком часто я наблюдаю эту картину.

Толик поперхнулся, вскочил на ноги, опрокинув стул. Люк оторвался от папки, поднял голову. На физиономии рыжего появился интерес.

— Иван Сергеевич!.. — начал Гнус.

— Сядь, Никонов! — рявкнул старший воспитатель.

Толик одной рукой нащупал перевёрнутую табуретку и вернул свой зад на место.

— Значит, так. — Зубов держал ствол ровно, привычно. — Я тебя сейчас угандошу, кусок ты дебила. Твои тайны нам слишком дорого выходят. Из-за них меня сегодня превратили в грёбаный столб. Не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. И мне, знаешь, впервые стало очень неуютно. А я, Рубин, за сорок семь лет такого не испытывал. Мне не понравилось. Рассказывай. Всё. С самого начала.

Я вытер под носом тыльной стороной ладони. Крови больше не было, только корка. Движение было скорее автоматическим, чем необходимым.

Ноги держали паршиво, в виске всё ещё вкручивался саморез, и разговаривать хотелось меньше всего на свете.

— Не боишься, что я тебя угандошу быстрее? — поинтересовался я.

Цербер даже не моргнул.

— Не успеешь. Одну пулю точно выпущу. — Ствол чуть качнулся, обозначив моё правое колено, и вернулся обратно. — От пули, так понимаю, дохнут даже телепаты.

В гараже стало очень тихо.

Челюсть Толика медленно поехала вниз.

— Какие… — Гнус сглотнул. — Какие, на хрен, телепаты?

— Вот и я хочу узнать, Никонов, — сказал Зубов, не опуская ствол. — Сиди тихо. Тебе тоже будет полезно послушать.

Я доковылял до дивана и сел. Точнее, упал. Ствол при этом никуда не делся, продолжал смотреть на меня, только теперь чуть сверху вниз.

По большому счёту, деваться некуда. Даже если бы захотел соврать, сил на приличное враньё уже не осталось. А врать плохо — хуже, чем не врать вообще.

Ладно. Значит, отдадим ровно столько, сколько надо. Ни граммом больше.

— Убери пушку, — сказал я. — Расскажу.

— Пушка не мешает разговаривать, — резонно возразил цербер.

— Мешает. Отвлекает.

Зубов подумал секунду. Потом опустил ствол, но убирать совсем не стал. Так и держал в руке.

— Слушаю.

— Панацея сказала правду. Я телепат.

— Панацея⁈ — у Гнуса мгновенно изменилось лицо. — Вы видели Панацею⁈ Говорили с ней?

— Да твою ж мать… — Зубов резко повернулся к Толику. — Заткнись. Я и так на взводе, за себя не ручаюсь. — Затем снова посмотрел на меня: — Продолжай, Рубин.