Книга Псих. Первая кровь, страница 90 – Павел Барчук, Павел Ларин

— Началось после бункера, — заговорил я. — Три… нет, четыре дня назад. Выбрался оттуда, и понеслось. Я вижу людей не так, как вы. — Пришлось поискать слова, потому что раньше никогда никому это не объяснял. — Вокруг каждого человека висит дымка. Цветная. У каждого цвета своё значение. Страх — болотный, жёлтый. Ярость — красная, мутная. Азарт — оранжевый. Стыд — розовый. Ложь я тоже вижу, она отдельной ниткой идёт.

Гнус медленно поднял руку и потрогал воздух возле собственной башки. Потом посмотрел на пальцы. Господи, ну что за придурок.

— Дальше, — велел цербер.

— Могу залезть человеку в мозги. Посмотреть, что там лежит. Воспоминания, в основном. Могу оттуда что-нибудь вытащить и показать ему же. Так, чтобы он видел это по-настоящему, глазами.

Зубов не шевельнулся. Только пальцы на рукоятке сжались чуть плотнее. Он вспомнил лес, дождь, пацана в форме с чёрным пятном во всю грудь.

— Могу ударить, — закончил я. — Прямо по мозгам. Человека вырубает. Как Штыка, вы это видели. Кабана тогда в столовой крыло тоже из-за меня. Показал ему кое-что. Ну… в бункере вы сами видели.

Зубов молча разглядывал меня, и рожа у него была не удивлённая. Совсем.

— Телепаты, — произнёс он наконец, будто пробовал слово на зуб. — О них нет ни слова ни в одном архиве. Огневики есть, кинетики, биокинетики, технари. А телепатов — нет. Нигде. Ни строчки. Кто-то очень хорошо подчистил эту информацию. Не думаю, что ты первый.

«Осторожно, Псих, — вылез Мозгоед. — Фильтруй, что рассказываешь. Пусть думают, что всё-таки первый. Так лучше».

Зубов развернулся, прошёл к столу, наконец-то сунул пистолет за пояс. Постоял, глядя на разложенные стопками бумаги из бункера. Взял одну, повертел, положил обратно.

— Тогда ещё один вопрос. Апогей сказал, что абсольвиум для вас опасен. Чем сильнее одарённый, тем ему хуже. И что у инквизиторов в голове стоят чипы. Но ты захреначил четверых в бункере. Имею в виду тех, которым влез в голову. Это как?

— Апогей⁈ — у Гнуса стало обиженное лицо. — Вы что, ещё и Апогея видели? Хрена се. А мы тут сидим, как идио…

Цербер резко переместился к Толику и отвесил ему подзатыльник. Пацан даже не успел договорить.

— Повторяю последний раз. Заткнулся и слушаешь, — ласково посоветовал Гнусу Зубов. — Ну? Рубин? Что там с этим сраным абсольвиумом?

Вот это был опасный вопрос. Потому что честный ответ звучит как «не знаю», а Зубов «не знаю» не любит.

— Не в курсе, — сказал я. — Реально не в курсе. У меня с абсольвиумом очень странные отношения. Не чувствую его, и всё.

Зубов очень медленно кивнул. Не одобрительно. Задумчиво. Мол, интересный ты пацан, Рубин. Не пойму тебя совсем.

— Я сразу понял, — сказал вдруг Сиротин.

Мы все трое повернулись к нему. Рыжий по-прежнему сидел за столом, над раскрытой папкой.

— Чего ты понял? — осторожно спросил Гнус.

— Что он телепат. — Люк говорил ровно, без выражения. — Ещё в интернате. Когда Штык упал.

Толик тихо застонал и потёр лицо ладонями.

— Господи, ну и компания… — высказался он с искренним страданием. — Один людям мозги поджаривает, второй всё знает и молчит.

— Сиротин, — позвал Зубов. Голос у него стал нехорошим. — А ну-ка подробнее.

— Я про Дар знаю много, — Люк оставался всё так же спокоен. — Всю жизнь изучаю. Мне мать оставила книгу. Академическое издание, старое. Там про телепатов написано в прошедшем времени. Что была такая ветвь, а потом перестала проявляться.