Книга Горькая рябина, страница 96 – Василий Оглоблин

На небольшую привокзальную площадь подъехал крытый фургон голубого цвета. Прибежал запыхавшийся сержант.

— Карета подана, – выкрикнул он, ощерив белые зубы, – стройтесь по двое и шагом арш!

И взяв винтовку наперевес пошел впереди короткими шажками, за ним пошли две пары женщин, солдат замыкал шествие. Штык винтовки почти касался спины Марины. Шли по направлению к голубой машине. Снующие по площади люди останавливались, смотрели вслед, качали головами, вздыхали унвало,

"За нами пришла, – догадалась Марина, – черный ворон, только почему черный, если малиша голубая? Здесь пешком через весь город не гонят как в Полтаве, это столица…"

— Здесь на каждую особу – отдельное купе, – пояснил сержант, открывая дверь машины, – устраивайтесь.

Внутри черного ворона был узкий проход, где находилась охрана, а по сторонам клетки, в которых человек мог только сесть, подогнув под себя ноги, Марина втиснулась в клетку, хлопнули дверцы, и она оказалась в полной темноте. В проходе сели солдаты и машина тронулась. В клетке скоро стало душно, Марина вспотела. Со лба закапало. Неловко согнутые ноги онемели. Марина опять почувствовала странную пустоту под ложечкой и подступающую к горлу пустоту.

Ехали долго. Наконец машина остановилась, открылась дверца.

— Живые? Приехали. Выходите.

Первое, что бросилось в глаза Марине был огромный портрет Сталина на мрачной, прокопченной стене знаменитого Бутырского замка.

VIII

Полтавщанкам повезло. В этот день не было этапов из других тюрем и "вокзал" Бутырского замка был пуст, а персонал, привыкли работать как роботы-автоматы изнывал от безделья. И надзиратели, получившие от сержанта четырех хохлушек, с особым рвением принялись обрабатывать их, не задержав на минуты на "вокзале", большом гулком холле с множеством дверей и каких-то странных, напоминающих телефонные будки сооружении собачьих клеток для временного содержания прибывших заключенных при большой загрузке.

В первой большой комнате, куда ввели полтавщанок, всем приказали раздеться донага, для обыска. Эта процедура для целомудренной и стеснительной Марины показалась особенно грубой и унизительной. Надзирательницы пристально рассматривали раздвинутые пальцы рук и ног, тщательно прощупывали волосы, заглядывали в рот и в стыдные места, в одежде прощупали каждый рубчик, просмотрели на свет. Ничего недозволенного у Марины и других женщин не оказалось.

После окончания обыска все оделись и пошли дальше по этому конвейеру. Следующей процедурой было снятие отпечатков пальцев и фотографирование в анфас и профиль. И наконец баня. После трхмесячного сидения в одиночной камере и дороги баня была для чистоплотной и всегда тщательно ухаживающей за своим телом Марины истинным наслаждением. Но грубые и жестокие тюремные законы омрачили и испортили и эту маленькую радость. Унизительным и оскорбительным было присутствие среди обнаженных женщин надзирателей-мужчин, расхаживающих по бане и бесстыдно pacсматривающих голых женщин. В этом было что-то не только безнравственное и аморальное, но скотское, животное.

Марина при виде приближающегося надзирателя, высокого и плотного мужчины средних лет с красной как кирпич рожей и рыжими прокуренными усами над толстой губой поворачивалась к нему спиной. А бойкая опошнянская ресторанная львица, ее новая подружка Ольга Белолик, важно поглаживая свои сдобные пшеничные груди, сама задирала.