Книга Горькая рябина, страница 95 – Василий Оглоблин

В купе было уже совсем темно, когда за стенкой послышался знакомый хрипловатый голос, дверь откатилась и профессор, извиняясь, положил на столик большой пакет и сверток.

— Милые девушки, глубокочтимые дамы, вот вам тайная вечеря. Поднимайтесь и подкрепитесь на здоровье, крепче спать будете. И не падайте духом, свет не без добрых людей. Надобраничь, як говорят у нас на Полтавщине.

И исчез словно ночной призрак. Все поднялись, подсели к столику. В пакете оказалось десятка три теплых еще пирожков с капустой и картофелем, а в свертке целая обжаренная курица.

— Служивый, держи, почти горячие, – протянула Ольга два пирожка солдату.

— Ешьте, ешьте, вам принесено.

— Бери, не ломайся, тут много, всем хватит. Тоже ведь полуголодный на казенных харчах, вон, как, скулы-то стянуло.

Солдат поважничал, но пирожки взял и даже присел на краю полки у двери. Все молча принялись за еду. В купе вкусно запахло олией, подсмаженной корочкой, душистым ароматом жареной курицы. И каждая на мгновение унеслась мысленно в родную хату, увидела протопленную только что грубу, суетившуюся около нее мать, укрытые рушником пироги на противне, вдохнула теплоту и благодать домашнего уюта, увидела что-то свое, навеки родное, памятное на всю жизнь.

— Девочки, – радостно воскликнула Марина, – а мне попался мой любимый, с фасолью.

— И мне с фасолью.

— А курицу, девочки, завтра утром съедим, при свете.

— Да, да, завтра.

— И есть же на свете такие добрые люди, жалостливые, кто мы ему, что мы ему, а вот сбегал на станцию, разыскал, купил, растратился и за здорово живешь: "вот вам тайная вечеря".

Свечи в вагонах зажигать было строго запрещено, фронт был почти рядом и наевшись пирогов и повздыхав в темноту, скоро все уснули. Только солдат за открытой дверью купе сидел на откидном стульчике, пристроив в ногах винтовку, клевал носом, вздрагивал при каждом стуке, да колеса выстукивали на стрелках разъездов: бу-тыр-ки, бу-тыр-ки.

Над землей висела свежая мартовская ночь. Таинственно помигивали звезды и молодой серпик месяца покачивался словно челн на волнах на наплывающих облаках.

За свою короткую жизнь не успевшая побывать нигде кроме Миргорода, Гадяча, Сорочинц и Полтавы Марина во все глаза смотрела на огромный и людный несмотря на войну город, на мгновения совсем забыв, что приехала она не в гости к тетке Горпине и даже не на экскурсию, а в какие-то страшные Бутырки. Обладая природным даром восхищаться и удивляться всему новому, необыкновенному, всему красивому, радующему, она по-детски восхищалась и восторгалась и бесконечным потокам красивых блестящих машин и бегущими куда-то толпами людей, и громадами здании, каких ни в Хороле, ни в Полтаве нет. И вспомнив вдруг, где она и зачем сюда, в столицу, приехала, враз сникла, привяла как опаленная крепким ночным заморозком только что расцветная алая настурция.

Они стояли, затравленно озираясь, под серой стеной вокзала под охраной солдата, которого угощали профессорскими пирожками, ожидая убежавшего куда-то сержанта, не смея даже перешептываться. Марине казалось, что столица своим величием, своим многоголосьем и многоцветьем, своей стремительной, чужой и непонятной суетной жизнью совсем придавила их к сырой и холодной стене вокзала, кишащего как растревоженный муравейник маленьких как букашки, беспомощных и совсем-совсем беззащитных, и что они скоро будут непременно раздавлены обрушившейся на них тяжестью, и никто и ничто не спасет их. В груди у нее похолодело, ей показалось, что она наполняется холодной пустотой, к горлу подступает удушье и начинает сильно кружиться голова.