Книга Горькая рябина, страница 63 – Василий Оглоблин

— Замерз, лейтенантик? Фуфаечка-то у тебя на рыбьем меху.

— Замерз, – сознавался Радченко; – далеко ли еще?

— Близенько. Ще через одну гору перевалимо и дома. В лес идти надо было одеваться теплее.

— Где? В лагере? – неохотно отвечал Николай, – выдали нам на зиму мадьярские шинелишки времен первой мировой, так куда в ней сунешься, мишень, сразу видно, что беглый. Спасибо добрым людям в обмен на шинель фуфаечку дали.

— Страшно в лагере?

— Страшно. Каждый день люди мрут от голода сотнями. Казни, расстрелы. Издевательства. Дубинка полицая висит над головой. Страшно, ребята. Не дай Бог, никому попадать туда.

— Н-н-да-да. Выпьешь немного для сугреву?

— Нет, не надо. У меня и так голова на черепки раскалывается. Звон в ушах и искры из глаз сыплются.

— Терпи. Скоро доедем. Парень ты, видать, славный, худ только очень.

— Плохих в училище не принимают. Тем более в летное.

— Ты в летном учился? Летчиком бы стал?

— Летчиком.

— Оце да. Летчик. Терпи. Скоро приедем. Только ты командиру не вздумай соврать чего-нибудь, говори всю правду как попу на исповеди, а то он у нас такой, что вранье в глазах читает. Не одного уже расстреляли. Заметит командир вранье и – к стенке без лишних разговоров. То ж гляди.

— А зачем мне врать? Мне врать нечего, я весь на виду и совесть у меня пока чистая.

Рысью сбежав с высокой, густо поросшей лесом горы, Каурый радостно заржал и остановился. Хлопцы выпрыгнули из саней у низко припавшей к земле избы, похожей на таежное зимовье.

— Вот мы и дома.

Радченко огляделся вокруг. Ничего кроме этой неуклюжей как ползущая черепаха избы не было видно.

"А где же партизанский отряд? – подумал он, что весь в этой избушке?"

Из избы вышел, скрипнув тяжелой дверью, старик с трубкой в зубах, в таком же овчинном полушубке как на ребятах и высокой мохнатой казачьей папахе.

— А, Олесь? Ну как съездили?

— Нормально, товарищ командир. Задание выполнено. Хлеб и горилку доставили. И вот гостя с собой прихватили, у Оксаны на печи отлеживался.

— Гостя? Гостям всегда рады, – папаха окинула взглядом Радченко – хлеб сдать начхозу, в горилку и гостя ко мне.

И повернувшись, и пустив облачко дыма из трубки, пошел, сутулясь, в избу. Олесь, прижав к груди сулею, кивнул Радченко.

— Пошли.

Изба была просторной. Посредине стоял длинный грубо сколоченный из неструганных тесин стол, по бокам такие же скамьи, в правом углу были широкие нары, в левом жарко дышала большая плита с вмурованным чугунным котлом. Да небольших оконца глядели прямо в наметы снега. Старик принял у Олеся сулею.

— Можешь быть свободным.

А Радченко кивнул на скамью.

— А ты садись. Побалакаем.

Это был высокий сухой старик с коротко по-генеральски подстриженной головой, белой, как только что выпавший снег, такой же белой небольшой бородкой и худым словно вылепленным из алебастра белым лицом с глубоко запавшими щеками и острыми скулами. Взгляд его маленьких колючих глаз из-под белых ресниц был острым и проницательным. Тонкие костлявые пальцы рук были все время в движении: то согнутые стучали по столу, то прыгали словно ударяли по клавишам фортепиано.

— Ну, рассказывай, кто и откуда? Да фуфаечку-то скинь, у меня жарко.

Радченко неторопливо и обстоятельно рассказал то же, что и ребятам в хате. Оксаны, утаил только то, что он не сбежал из Хорольского лагеря, а его освободил немецкий офицер, квартировавший у Калиновских и то что родом он был из Хорола. Это могло бы вызвать у командира отряда серьезные подозрения, что он подослан. Показал командиру курсантское удостоверение.