Книга Горькая рябина, страница 57 – Василий Оглоблин

— На пять минут, отец Василий. Только на пять инут. Мы очень спешим. К наступлению нового года надо быть на месте, нас ждут. А дорога прескверная и метель разгуливается.

И все направились в ярко освещенный дом священника. А село словно вымерло. Ни огонька в хатах, ни праздничных голосов, ни собачьего лая, глухая тишина. Люди по-видимому уже спали.

"Какой в оккупацию и в войну новый год, – подумала Настя, оглядев незнакомое село, – что было сегодня, то будет и завтра, в новом году – голод".

Однако просидели около часа. Матушка угостила отменными пирогами с судаком, окороком и капустой, целуя Марину и приговаривая быстрой скороговоркой:

— Красавила вы моя божественная, цветочек вы мой лазоревый, розочка вы моя алая, полвека доживаю на земле, а такой красоты неописуемой не видывала, счасья вам великого, ангелочек мой.

Вилли категорически отказался "возлить" "Старокиевской", зато в Отто фон Ленце отец Василий нашел верного и стойкого соратника.

— По единой, господин майор?

— О, да, да.

— Предки наши были не дураки, знали, что надо возливать вовнутрь. Майор вопросительно смотрел на Вилли, тот переводил с улыбкой.

— О, да, да. Предки не были дураками.

Они дружно чокались и пили за здоровье и счастье молодых.

— А вот, господин майор, не изволите ли с перчиком? Очень пользительная водочка.

— О, да, да.

— А вот какие чудеса приключились под новый год в одном нашем селе неподалеку, – гудел отец Василий, начав было рассказывать историю, о черте, кузнеце Вакуле и Солохе.

— Отец Василий, историю эту о кузнеце Вакуле и Солохе мы знаем, нам ее рассказал пасечник Рудый Панько пером Гоголя и случилась эта история не в новогоднюю ночь, а в ночь под Рождество, – перебил его Вилли, громко рассмеявшись. – Вы думаете, что мы уже такие темные люди, что не читали "Вечера на хуторе близ Диканьки". Я Гоголя почти всего напамять знаю.

Отец Василий заморгал оторопело глазами и смущенно умолк.

— Ну, тогда "Старочки", господин майор, преотличнейшая водка, целительная.

— О, да, да.

А Марина, не слушая щебетанья попадьи, сидела и умала: "И что это батюшка, наговорив столько красивых возвышенных слов о царском достоинстве, о божьем благословении, об обете вечной верности, о духовном единстве, о милосердствующей долготерпящей любви, о самоотвержении для общего блага, о нравственной красоте, закончил свое длинное и красноречивое поучение двумя страшными словами святого Иоанна Златоуста: все пропало?"

И она сидела, смущенно улыбаясь и влюбленно глядя в глаза мужа, ни к чему не притронувшись, а в голове билась как бьется кровь в жилке на виске одна фраза: все пропало, все пропало, все пропало…

— Что вы, моя голубонька, такая печальная? – сострадательно посматривая на Марину, спросила попадья, – радоваться надо, а у вас на лице печаль?

— При печали лица сердце делается лучше, – изрек громогласно отец Василий, – так в Екклесиасте сказано. И при смехе иногда болит сердце и концом радости бывает печаль. Так-то, матушка. Глафира. Каждая девица печалится, когда перестает ею быть. Сие мудро…

Назад ехали весело. Марина села рядом с мужем, а Отто и Настяна на заднем сиденье. И Марина слышала, как Настя часто шлепала по рукам подвыпившего майора и тихо взвизгивала.

— Ка зна що.^[11]

А ночь была по-новогоднему обворожительной и поистину поэтичной. Полная луна величаво плыла в небе, сыпался негустой снежок и снежинки в призрачном голубоватом свете казались нарисованными кистью великого художника.