Книга Пламенный ягненок, страница 24 – Елизавета Мальчикова

Сквозь снежную пелену проступил тёмный силуэт — впереди маячила крыша сарая.

Из последних сил я добралась до сарая. Дверь, закрывавшаяся на старую щеколду, ходила ходуном от каждого порыва ветра, словно вот-вот сорвётся с петель. Стены, сложенные из потемневших от времени брёвен, казались живыми — они скрипели и вздыхали под напором непогоды. Крыша из дранки дрожала, тонкие деревянные дощечки стучали, будто кто-то невидимый пытался пробиться внутрь.

Миновав хлев, я не удержалась и провела рукой по тёплому боку коровы. Она лишь повела ухом, не отрываясь от сена. Дальше, в полумраке, громоздились мешки с зерном, аккуратно сложенный инструмент и поленница дров. Наконец я наткнулась на огромную копну сена и, не в силах больше стоять, рухнула в неё. В нос ударил густой, пряный аромат сухой травы.

Воспоминания о доме, о маме и братьях, о Святославе нахлынули разом. Горькие слёзы обожгли глаза.

— Почему всё это выпало именно мне? — прошептала я в пустоту. — Почему Волос допустил такое?

Ветер за стенами выл свою заунывную песню, а я всё плакала, зарывшись в сено, словно надеясь спрятаться от бед.

— Почему… почему… Хватит жалеть себя, глупая девка!

Я резко вскочила, вытирая слёзы, и увидела в полумраке сгорбленную старуху. В её морщинистой руке покачивалось деревянное ведро. Мутные, словно подёрнутые пеленой глаза смотрели будто сквозь меня, в самую душу.

— Простите, я сейчас же уйду, — выпалила я, отступая на шаг.

— Никуда ты не пойдёшь, — хрипло проговорила она и, вытянув руку с ведром в пустоту, добавила: — Подои-ка корову.

Я молча подошла к старухе, взяла ведро и, стараясь не показывать дрожь в руках, села рядом с коровой. Быстро смахнув последние слёзы, я принялась за дело.

— Ну, и чего ревёшь? — Старуха приблизилась и коснулась моего плеча. Её рука дрожала, а взгляд был устремлён в никуда.

Я открыла рот, чтобы рассказать ей всё: как мать отдала меня чужому человеку за долги, как купец брал меня силой, о Святославе, и что теперь я — изгой. Но вместо слов из груди вырвался лишь горький всхлип.

Старуха чуть сжала моё плечо, словно пытаясь утешить.

— Ничего, дочка, ты не одна… Волос всегда с тобой.

Я покачала головой, сотрясаясь от слёз, и посмотрела на неё. Старуха улыбалась, а её безликие глаза по-прежнему смотрели в пустоту. Но почему-то от её невидящего взгляда мне стало тепло.

— Вы… знаете меня?

— Конечно знаю! Я слепая, но не глухая, а слухов о тебе немало.

Спина старухи согнулась под тяжестью лет и, подталкивая к себе лавку, она тяжёло села. Лицо, изрезанное глубокими морщинами казалось землисто-серым. Она положила костлявую руку на домотканую шерстяную юбку, узловатые пальцы начали перебирать шерсть.

— Молоко само себя не соберёт.

Я придвинула ведро ближе и, стараясь унять дрожь в руках, принялась доить корову. Животное мерно вздыхало, и этот привычный, уютный звук немного успокаивал.

— К сожалению или к счастью, юмор богов непостижим человеческому разуму, — раздался из-за спины скрипучий голос старухи. — Боги легко помогают слабым, но отворачиваются от сильных. Они подкладывают им всё новые и новые козни, чтобы испытать и вознаградить по заслугам.

— Вы считаете, Волос наградил меня чем-то? — спросила я, не отрывая взгляда от тугой струи молока, бьющей в дно ведра.