Книга Пламенный ягненок, страница 27 – Елизавета Мальчикова

Я посмотрел на спящего отца. Встал и начал готовить чистую одежду — для него и для себя.

В карман своих портов я опустил маленький серо-голубой камушек. Когда-то очень давно мама вложила его мне в ладонь, чтобы я перестал плакать. Я до сих пор помнил прохладу этого камня и её тёплые пальцы. Вдали от дома больше ничего мне не нужно.

— Обещаю, сын. Маковой росинки… — отец запнулся, облизывая пересохшие губы. — Не возьму.

Он сидел, скрючившись на лавке, похожий на старую, сломанную куклу. Дрожащий указательный палец, словно пытаясь пронзить потолок, застыл в воздухе. Я молчал. В голове пронеслась мысль: «Я скоро собьюсь со счёта от этих обещаний». Я просто кивнул. Слишком хорошо я знал этот взгляд: он сам себе не верил.

Отец медленно поднялся, ещё пошатываясь, и широко распахнул руки. — Обними отца на прощанье.

Я повиновался его воли. — Добро! — Сказал я.

Глаза отца намокли, он часто заморгал и опустил голову. — Добро, сын, добро!

Тяжёлая дубовая дверь подалась с натужным скрипом, впуская в дом запахи свежей выпечки, воска и чего-то неуловимо сладкого — так пахнет достаток. Я переступил порог, чувствуя, как под сапогами мягко пружинит дорогое дерево. В прихожей было сумрачно, лишь узкая рассветная полоска света пробивалась из-за неплотно прикрытой двери, ведущей вглубь дома.

— Проходи, господин уже ждёт. — Женщина средних лет закрыла за мной дверь и направилась на второй этаж по витиеватой лестнице.

Я кивнул и пошёл за ней. Дом жил своей, размеренной жизнью: где-то вдалеке звякнула посуда, послышался приглушённый смех прислуги. Только от этой женщины веяло чопорным спокойствием.

Женщина остановилась у высоких дверей из красного дерева и коротко постучала. Выждав минуту, она кивнула мне и зашла в кабинет. Я прошёл следом.

За столом сидел молодой господин, вальяжно закинув ноги на стол.

— Это он? — Молодой хозяин отсутствующе смотрел в окно.

— Да, госп… — Хотела ответить служанка, но я перебил её.

— Да, это я. Вадимом меня кличат. Приехал по рабочей грамоте.

Молодой господин окинул меня пренебрежительным взглядом, вскинув одну бровь, коротко и надменно кивнув служанке. Отвернувшись обратно к окну, он дал понять, что аудиенция окончена. Напыщенный олух.

Служанка открыла дверь, и я направился за ней. Пройдя по долгим коридорам, мы оказались в сенях, она открыла дверь, и наступил на земляной пол. В стенах небольшие волоковые окна — даже, я бы сказал, узкие щели, задвигавшиеся волоком, через которые проникал скудный свет. В сенях располагалась ещё одна дверь, которая вела во двор. Здесь чувствовалась лёгкая осенняя прохлада.

— Здесь найдешь всё, что нужно, — указывая на единственные два сундука, сказала женщина, — и не наживай себе проблем.

Я коротко кивнул.

— После полудня поедешь в деревню за молодой госпожой.

— Понял, — коротко ответил я, и женщина вышла из сеней.

Я опустился на холодную лавку и сжал в ладони маленький камушек, словно он мог передать мне частицу её самой.

— Где бы ты ни была, — прошептал я в пустоту, чувствуя, как ветер уносит мои слова, — я надеюсь, ты гордишься своим сыном.

Вокруг царила тишина, но в груди разливалось тепло — я знал, что она меня слышит.

Массивная, крытая повозка, расписанная яркими красками, — катилась по разбитой дороге, тяжело переваливаясь на ухабах. Её тянула четвёрка крепких, сытых лошадей. Их дорогая сбруя, украшенная медными бляхами, тускло поблёскивала на солнце, а звонкие бубенцы на уздечках создавали монотонный, убаюкивающий ритм.