Книга Баба Нюра против каменного века, страница 60 – Женечка Тимошкина

Стояла я на том отбитом капище, на рассвете, глядела на пустой жертвенный камень, на котором когда-то нашла стылого светлого мальчишку, и думала: вот и замкнулся круг. С этого камня всё началось, на этом камне многое и кончится. Пришла я сюда первой, одна, бабой в халате, и унесла одно дитя. А ухожу с сотнями. Не дала Голодной её жертвы. И покуда жива, не дам.

А впереди была сходка. И на сходке ждал нас Грым со всей своей ордой, и Костень, у которого мы только что вырвали из рук его страшное дело. Теперь уж было ясно: добром не разойдёмся. Но шли мы туда не теми, кто год назад хоронился в пещере. Шли народом, сильным, выученным, отбившим у смерти сотни своих. Шли с поднятой головой.

Пускай ждёт нас Грым. Пускай ждёт его Голодная. А мы идём.

От автора. Если читается легко и тепло, буду рада вашей звёздочке. А комментарии я читаю все до одного, они мне как та самая полынь с клубникой. Женечка.

На ту же осеннюю сходку, куда год назад приходил к Рарогу за советом ещё живой Турх, собрались мы теперь сами, и не таясь, в силе, уже не робким гостем. Не та была теперь Нюра, что год назад одна в халате по лесу плутала, и не то племя. Шли мы дружно, чисто, оружно, десятка моя обученная при нас, а вёл нас огненный вождь, и рядом с ним ведунья, про которую уже по всем стойбищам ходила молва. И как вышли мы в долину сходки, где кишели племена, приметила я, что многие головы повернулись к нам, и зашептались, и было в том шёпоте не презрение, какого Костень добивался, а опаска да любопытство.

А с другого края долины стояла орда. Грымова. И была она велика, страшно велика, тьма народу, угрюмого, оружного, и гнали они перед собой покорённых. Видно стало, кого Костень за зиму да за лето под себя подмял. Стало мне не по себе. Много их было. Куда больше нас.

А говорить с чужими племенами я теперь могла и сама, без Рарога. За то лето, что прожила я бок о бок с его народом, в гуще чужой гортанной речи, перенялась она ко мне понемногу, как когда-то моя речь перенялась к Ваньке. Не враз, не гладко, с пятого на десятое, а к осени уже изъяснялась я свободно, и понимала всех, и меня понимали. Богине-то было легко: одному Рарогу за ночь язык вложила. А я свой брала, как всё в этой жизни, горбом да терпением, изо дня в день, с ранней весны до поздней осени. Зато теперь было мне чем сказать своё слово всему свету, не через толмача, а самой, прямо в глаза.

Сошлись вожди в круг, как водится, держать совет, и недолго думая вышел говорить Костень. Выступил костяной шаман на серёдку, перед всеми племенами, потряс погремушками и завёл своё. Про Голодную, про скверну, про колдунов, что плюют богине в лицо. А после стал похваляться. Великую жертву, говорил он, готовит он Голодной, какой свет не видывал. Согнал он со всей земли меченую нечисть, сотни, целое стадо, и держит у священного камня, и в урочный день положит их на жертвенник разом, и насытит богиню, и падёт тогда и вот это гнездо колдунов, что стоит перед вами, и сгинет, и восславит весь свет Голодную. Грозил, пыжился, и многие племена слушали его в страхе, и кивали.

А наши посмеивались. Стояли мы и слушали, как костяной хвалится стадом, которого у него уж третий день как нету, и не могли сдержать улыбок. Рарог отвернулся, чтоб не заржать в голос. Ванька прыснул в кулак. Я и сама губы кусала. Уж больно потешно было глядеть, как человек грозится тем, чего у него и в помине нет.