Книга Баба Нюра против каменного века, страница 57 – Женечка Тимошкина

— А пойдём, — отозвалась Нюра, и он услыхал, что и ей боязно, хоть виду не казала, — так можно и не воротиться. Кто его знает, что там Грым со своей оравой удумал. Прямо в пасть пойдём.

Зор молчал, шевелил угли. А Рарог глядел на огонь и думал, что куда бы они ни решили, а решать надо вместе, ему и ей, потому что не было уже у него своей судьбы, отдельной от её судьбы. Срослись. И эту думу, идти или нет, додумать им предстояло до конца.

От автора. Как вам новые главы? Если зашло, звёздочку в шапку и словечко в комментарий, для книги это лучшая поддержка. Спасибо, родные.

Грым с Костенём не сгинули, как чаяли в долине Неугасимого Огня. Гадюку, коли не добил, мёртвой не зови. Ушли они в ночь с горсткой самых лютых, унося в чёрных сердцах одно: вернуться и спалить гнездо колдунов, а с ним и огненного вождя, что их приветил да предал. Да горсткой такого не сделаешь. И стали они сбивать силу.

Грым сделался вождём, и был он вождь под стать делу. Не Турху чета: тот хоть человек был, со страхом да с совестью, а этот зверь. Тяжёлый, жестокий, без жалости и без удержу, такой, что своих гнал в страхе пуще чужих. А правил Грымом, нашёптывал ему, направлял его костяной шаман Костень, что уберёгся из давешней резни. Грым был кулак. Костень — голова. И голова та полна была одной чёрной думой: Голодная.

Сперва брали хитростью. Пошёл Костень по дальним стойбищам, по тем, где было голодно, где роптали, где меченых боялись пуще смерти, и понёс своё слово, ядовитое да складное. Слушайте, говорил он, потрясая костями. Мор и голод оттого, что Мора гневается. А гневается она оттого, что расплодились по земле колдуны, меченые, и никто их больше не несёт ей в жертву, как деды несли. Хуже того: завёлся на полудне вождь-колдун, Рарог, и собрал их, проклятых, в одно гнездо, тьму-тьмущую, и холит, и множит, и тем плюёт Голодной в лицо. Оттого и кара. И не будет нам житья, пока то гнездо стоит. Идите за Голодной, изведём скверну — и смилуется богиня.

И шли к нему. Шли голодные, шли напуганные, шли те, кто меченых от веку ненавидел, кто помнил старую обиду, кто рад был свалить свою беду на чужую голову. Ручейками шли, стойбище за стойбищем, и рос за Грымом народ, и крепла за ним сила.

А как набралось их вдоволь, как стала орда ордой, переменился и разговор. Кончились уговоры. Теперь приходил Грым к племени и говорил коротко: с нами или под нами. Кто не шёл по доброй воле, на того напускал он своих, и ломал, и жёг, и резал, покуда уцелевшие не падали в ноги. Покорённых не миловал, гнал впереди себя, как гонят полон, и шли они с ордой уже не по своей воле, а под плетью. Катилась орда по земле, как пожар, и всё, что к ней не приставало, выгорало.

Но страшнее всего было не это. Страшнее всего была охота.

В каждом племени, что приставало ли к орде, ломали ли силой, первым делом люди Костеня шли по шатрам и выискивали меченых. Всех. Мужика с меткой, бабу с меткой, старика, девку. И дитя. Дитя пуще всего, ибо меченое дитя было для Костеня самой сладкой жертвой. Вытаскивали их, вязали и сгоняли в особый табун, отдельный от прочего полона. Шёл тот табун за ордой нескончаемой чередой: вереница связанных, обречённых, с бурыми, синими, рыжими отметинами на висках, что брели, спотыкаясь, под охраной, как скот, как стадо, что ведут на убой. Они и были стадо на убой.