Книга Баба Нюра против каменного века, страница 59 – Женечка Тимошкина

Рарог поглядел на меня и спорить не стал, только кивнул. Он-то понимал и другое, воинское: отбить меченых — это и Костеня без жертвы оставить, и силу к себе прибавить. А я понимала своё, бабье: там дети на камне. И этого мне было довольно.

Уязвимых, баб с детьми да слабых, мы за стену не пустили, велели сидеть, а чуть что, уходить в тёплую пещеру. А сами, дружиной, с десяткой моих обученных, с воинами при обсидиановых жалах, пошли на капище. Скоро, ходко, к ночи поспели. Залегли в кустах над лощиной, поглядели. Так и есть. Костры, загон из жердей, в загоне тьма народу, серая, поникшая, а вкруг стража, Костеневы, лютые, с дубьём да копьём.

И ударили мы.

Первым — Рарог. Поднялся он во весь рост над лощиной, и в ладони его вспух огненный шар, тот, что я его катать выучила, и метнул он его в скопище стражи, и грянул шар, и раскидало их огнём, и стало светло, как днём. А следом и пошло. Полетели огненные шары, защёлкали водяные хлысты, взрыли землю под ногами врага ямы, выросли каменные колья. Мои обученные били скупо, точно, страшно, как я учила, и валилась Костенева стража, не понимая, откуда смерть.

А Ваньку я поначалу держала за спиной, при себе, и в самую кашу не пускала: мал ещё, сердце не на месте. И только как стало ясно, что одолеваем, что ломим, пустила я его вперёд, к тому самому камню, с которого его снесли когда-то на смерть. И то сторожила глазом каждый его шаг. А он бил водяным хлыстом направо и налево, морозил, сёк, и не было в лице его страха, одна светлая ярость. Дитя пришло на свой камень не жертвой. Хозяином пришло.

И тут показал себя и Дымок. Лежебока, обжора, что год отлынивал от всякого дела, обернулся вдруг тем, кем был на самом деле: чёрной смертью. Метнулся он в гущу стражи тенью, огромный, бесшумный, и пошёл рвать, и враги падали под ним, не успев и вскрикнуть. «Дети ночи», зашептали потом уцелевшие в ужасе. Видать, и впрямь дитя ночи.

Недолгой была та сеча. Стража, привыкшая гнать связанных да резать беспомощных, не знала, что делать против огня с неба, против воды-бича, против чёрного зверя из тьмы. Кто полёг, кто бежал в ночь, бросив всё. И стихло. Догорали костры, дымилась взрытая земля, а мы стояли, тяжело дыша, посреди отбитого капища.

А после кинулись мы к загону. Я первая. Распахнули жерди, и хлынул на нас тот серый, обречённый народ, и был это сперва не радостный крик, а ужас: они-то думали, пришли их резать, новые палачи. А как поняли, что свободны, что отбили их, что больше не на камень, тут и началось. Падали на колени, плакали, хватали нас за руки, за полы. Бабы, мужики, старики. И дети, дети, господи, сколько там было детей, связанных, стылых, как мой Ванька когда-то. Я ходила меж ними, резала путы, поднимала с земли, утирала, приговаривала, как умела всю жизнь: тише, тише, маленький, всё, кончилось, никто тебя больше не тронет. И сама ревела в голос, не таясь. Сотни. Сотни живых душ, отнятых у того камня. У той самой Голодной, у которой я когда-то отняла одного.

Увели мы их всех. Всех до единого, кто был в загоне. Кормили, грели, выхаживали хворых, и влились они в наше племя, прибавив и числа, и силы, и меченых меж ними оказалось без счёта, новых одарённых, что я после учить буду. А Костень остался без своей жертвы. Без всего стада, что копил под великий день. Отняли мы у него и добычу, и Голодную его оставили голодной.