Книга Баба Нюра против каменного века, страница 63 – Женечка Тимошкина

От автора. Спасибо, что вы здесь. Звёздочка и словечко внизу греют не хуже Нюриной печки и помогают книге. Ваша Ж.

Я думала, самое трудное у меня позади. Огонь добыла, дом поставила, племя из дикарей в люди вывела, баб поучила, стену сложила. Дура. Самое трудное было впереди, и звалось оно просто: чужие люди.

Как разнеслась по земле слава, что есть, мол, под горами место, где меченых не жгут, где сыто, тепло и не режут, повалил к нам народ. Со всех концов, от Грымовой орды бежали, от голода, от Костенева ножа. И добро бы шли такие, как Рароговы, что уже год при мне обтёсывались. Эти-то валили сырые, дикие, прямо из каменного века, какими их мать-земля родила. И с ними пришла ко мне беда, какой я не ждала.

Рароговых я подняла не вдруг, за год с лишком, по зёрнышку. А этих надо было враз, в зиму, голодную пору, когда и без того тесно, и припас не резиновый. Набились они к нам, в стойбище да в тёплую гору, плечо к плечу, и пошло.

Перво-наперво, не приняли они меченых. И ладно бы просто не приняли. Они их боялись и ненавидели, всем своим диким нутром. У них же по дедам как: меченый порча, меченый беду несёт, меченого Голодной отдай, не то всех приберёт. С тем родились, с тем выросли. А тут приходят, и что видят: меченые ходят вольно, в чести, сам вождь меченый, и баба-ведунья меченая, и сила вся на меченых держится. Для них это было не диво дивное, а ужас. Будто пришли они в дом, а там нечисть в красном углу сидит и кашу хлебает.

И шарахались. Плевали через плечо, как завидят метку. Шептали обереги. Своих детей к моим меченым не пускали, отдёргивали, будто от огня. Иная баба дитя меченое, сиротку, что Студёна пригрела, обходила за версту, крестила пальцами на свой манер, и в глазах ужас. Жили мы, выходит, бок о бок, а посерёдке стена повыше каменной: они на одной стороне, со своим вековым страхом, меченые мои на другой, и того гляди полыхнёт.

А пуще баб лютовали мужики. И не оттого, что меченых боялись, хотя и это. А оттого, что им, гордым, под бабой ходить было невмоготу. У них же сила в чести, кулак закон, кто крепче, тот и прав. А тут пришли, и кто над ними? Баба. Какая-то ведунья, что велит мыться, ямы рыть, кланяться непонятному порядку, а сама не вождь, не воин, а так, баба бабой. У них в голове это не укладывалось вовсе. Бурчали, кривились, исподлобья зыркали. Слушаться слушались, покуда сыты да в тепле, а в нутре копили.

И был средь них один, на ком всё это недовольство и свилось в узел. Звали его Бугай. И впрямь бугай: здоровенный, кряжистый, шея бычья, кулачищи с мою голову. Не дурак, нет, в том и беда, что не дурак. У себя в племени он был не из последних, под вождём ходил, привык, что его боятся и слушают. А тут он никто, рядовой пришлый, и над ним баба. И не стерпело это его бычье сердце. Стал он мутить.

Не в открытую, нет, на это у него ума хватало. Исподволь. Сядет вечером средь своих, у огня, и поведёт речь, тихо, веско. Что баба ими помыкает, мужиками, а где это видано, чтоб баба над мужем стояла. Что меченых она расплодила, нечисть, и оттого, мол, и зима лютая, и голодно, что прогневали мы богов, поселившись с проклятыми. Что у дедов было верно: меченого на камень, и порядок. А тут всё навыворот, оттого и беда. И кивали ему, угрюмо, его слушатели. Не все. А было их немало.