Книга Баба Нюра против каменного века, страница 56 – Женечка Тимошкина

А пуще того дивился он тому, что она творила вокруг. Племя его, что было сильнейшим, а всё ж диким, на глазах оборачивалось чем-то невиданным. Где была грязь и хворь, стала чистота. Где жались к чадному костру, задышали печи. Где мёрли младенцы, теперь смеялись сытые дети. А меченые, что всюду были смертниками, тут учились держать свой дар в руках, и сила, которую он, Рарог, годами собирал в кулак грубо, по крохам, расцветала под её рукой, как поле по весне. Он-то думал, что взял в долину диковину. А привёл богиню. Только сам того сперва не понял.

Звали её люди ведуньей, матерью. А он не знал, как звать то, что в нём самом к ней поднималось. Он, что не любил отродясь. Баб у него перебывало без счёта, и все на одну ночь, ни одной он не помнил. А эту помнил всякий миг. Глядел, как она склоняется над грядкой, как бранит козу, как смеётся, закинув голову, и внутри у него всё горело, не похотью, нет, похоть он знал, это было другое, страшнее, глубже, такое, от чего огонь его метки сам собой теплел и не жёг. Зор, хитрый старик, что увязался за ним из долины, поглядывал и посмеивался в седую бороду: гасит тебя вода, вождь? Нет, не гасит. Зелень тебя в очаг обращает. Я ж говорил.

И ведь правда обращала. Тот, кто жёг, учился греть. Тот, кто брал, учился ждать. Огонь под её рукой делался теплом.

Одно бесило его до зубовного скрежета: она. Звала себя старой. Старой! Он глядел на неё и видел молодую, ладную, в самой поре, с дерзким зелёным взглядом, и не было для него на свете желаннее. А она фыркала, гнала его, пряталась за это своё дурацкое «бабка», убегала, чуть он подходил близко. И он, сильнейший, не знал, как быть. Взять силой, как взял бы прежде любую? Нет. Эту — нет. Эту хотелось не взять, а чтоб сама пришла. А она не шла. И он терпел, и ждал, и сгорал, и дивился сам себе.

А меж тем шла к ним беда, и Рарог о ней не забывал ни на день. Приходили дальние ходоки, приносили вести, одна другой чернее. Грым жив. Костень при нём. И не сгинули они, не растворились, а сбивали войско. Сперва, сказывали, брали хитростью: костяной шаман шёл по стойбищам, где роптали, где боялись меченых, где помнили старую обиду, и сеял своё: колдуны-де расплодились, Голодная гневается, надо извести гнездо. И шли к нему недовольные, и обиженные, и трусливые, ручейками. А как набралось их вдоволь, как стала за Грымом сила, там уж пошло иначе. Там уж не уговаривали. Там приходили к племени и говорили: с нами или под нами. И кто не шёл по доброй воле, того ломали силой и гнали впереди себя. Орда росла, как снежный ком под гору, и катилась, Рарог чуял, к ним.

Он не боялся драки. Он боялся за неё, и за дитя, и за тех, кого приручила она и кто стал теперь и его роднёй. И клялся себе тихо, глядя в огонь: прежде чем кость да стая тронут хоть волос на её голове, он спалит их всех, до последнего, и сам сгорит следом, как напророчил Зор. Пусть. Лишь бы она жила.

А осенью встал перед ними и ещё вопрос, тяжёлый. Пришла пора большой сходки, той самой, куда сходятся все племена. И сидели они вечером у огня, он да Нюра да старый Зор, и думали трудную думу: идти или не идти.

— Не пойдём — скажут, испугались, — проговорил Рарог. — Скажут, спрятались колдуны в норе. И Грым на той сходке без нас всех под себя и подберёт, кого Костень не уговорил. Уступим поле.