Книга Баба Нюра против каменного века, страница 53 – Женечка Тимошкина

А пуще всех была мне дорога Зеленава. Молоденькая совсем, тихая, светлая, и дар у неё был мой. Жизнь. Травы. Единственная на всё племя, кому досталась та же сила, что и мне, оттого я её и взяла в ученицы. Учила всему, что знала и сама помнила, и что тут заново нащупала: травы, хворь лечить, роды принимать, зелень растить, живое подымать. И впитывала она, как сухая земля воду. Глядела я на неё и думала: вот, останется после меня кому народ держать да жизнь нести. Преемница. Будущая ведунья. И спокойнее мне от того было на душе.

Был ещё Родник, водник, тихоня, что воду чуял в земле да подымал на грядки, а вояка из него был никакой, и я его берегла, в самую сечу не пускала, держала при деле. Были ещё двое-трое, помельче даром, да всё при месте, всяк своё. Десяток. Мой десяток.

И вот что я тебе скажу про них главное. Это ведь были все те самые, кого свет выбросил. Гонимые, проклятые, смертники, кого родные племена снесли на камень либо со страху прогнали. Зорьку на жертву клали. У Студёны детей зарезали. Всякого из них жизнь била смертным боем, за то одно, что родился не как все, с меткой. Свет от них отвернулся, на смерть отдал. А я подобрала. Отмыла, выучила, обогрела, и сделала из выброшенных, из ничьих, силу, какой свет не видывал, и семью. Мою семью. Сидели они у меня вечерами вкруг огня, перешучивались, Зорька с Угольком искрили, Студёна сирот качала, Зеленава травы перебирала, Глыба что-то мастерил, Кремень молчал, и было мне меж ними тепло и ладно, как давно не бывало.

А что война к нам шла, что ковала я их не для забавы, а для сечи, в которой не всем суждено уцелеть, про то я старалась не думать. Покуда было лето, покуда сидели они все живые у моего огня, я просто радовалась им. Своим. Выброшенным, что стали мне роднее родных. Какие б ни были у тебя дети, кровные или подобранные, а сердце за всех болит одинаково. Это я знала твёрдо. Это я всю жизнь знала.

Война войной, а в дому у меня всё то лето шла своя война, поменьше, да поядовитее. Меж котом и козой.

Невзлюбили они друг друга с того самого дня, как Манька, ещё брюхатая, поддела моего Дымка рогом и сбила с копыт на глазах у всех, и кувыркнулся гордый котище через голову. Такого позора Дымок не простил. И пошла у них с того дня вражда, лютая, на всю жизнь, какой и меж людьми не всякий раз сыщешь.

Манька, как завидит чёрного, так башку клонит и прёт, гремя всем, что под копыто попадёт. А Дымок, хоть и мог бы эту козу одним когтем, связываться с бодучей дурой в открытую считал ниже своего достоинства. Он мстил иначе, исподтишка, по-кошачьи. То в её сено нагадит. То молоко, что я надоила, опрокинет, будто невзначай, и сидит, морду умывает, я, мол, ни при чём. То козлят её до икоты доведёт, подкравшись из темноты чёрной тенью. Хитёр был, гадюка.

А Манька и без кота была чисто стихийное бедствие. С приплодом своим, с двумя козлятами, она утроила свой и без того немалый талант к пакости. Жрала всё, что плохо лежало, а лежало плохо у нас многое: пришлый народ, не учёный, добро своё разбрасывал, вот Манька и пировала. Сжевала у одной бабы всю пряжу, что та неделю пряла. Объела грядки, едва отгородишь новые. У пришлого старика, что травы сушил, весь запас подъела, и тот за ней с клюкой по всему стойбищу гонялся, костеря на своём. А козлята за ней, перенимая материну науку, и тоже давай: что мать не доест, то они дожуют. Три козы вместо одной. Трое извергов на копытах.