Книга Баба Нюра против каменного века, страница 14 – Женечка Тимошкина

Но это была уже забота завтрашнего дня. А в тот вечер я просто села к тёплой печи, посадила к себе обоих, мальчишку и кота, и долго грелась, глядя в огонь, что наконец-то горел в моём доме как надо.

С печью пришла в дом и охота к большому делу. Глины я натаскала с запасом, и теперь у меня свербело сладить посуду. До чего же мне её недоставало, и не сказать. Воду я носила во рту да в горстях, как зверь. Корешки да мясо пекла в золе, а сварить, потомить, сделать похлёбку, чтоб и сытно, и горячо, и хворого напоить отваром, не в чем. Горшок, простой глиняный горшок, был мне теперь желаннее всякого золота.

Гончарного круга я, понятно, не имела и сладить не умела, да и не к спеху. Лепят и без круга, руками, я это на тех роликах видала не раз. Размяла глину, отощённую песком, как печную, до гладкого, послушного теста. Скатала длинный жгут, колбаской, уложила кольцом, на него другой, виток на виток, и пошла наращивать стенки кверху, кольцо за кольцом, приглаживая, примазывая, чтоб срослись без шва. Снаружи и изнутри загладила мокрой ладонью, потом гладким камешком-голышом, как учил тот же гончар, чтоб стенка сделалась плотной и ровной.

Поначалу выходила срамота. То стенку поведёт набок, то она поедет, обвалится под собственной тяжестью, то слеплю толсто, как колоду, то тонко, и рвётся. Я не серчала, переделывала. Размяла да слепила наново, глина дело терпеливое, не дерево, всё простит. Ванька сидел рядом и тоже мял глину, лепил какие-то корявые катышки да зверушек, гордо мне совал, а я хвалила, как же иначе. К вечеру стояло у меня на просушку несколько горшков, пузатых, не больно ладных, да крепких на вид, две миски и плошка поменьше, Ваньке.

Сушить глину, я уже знала, надо с умом, не вдруг. Поставила я свою посуду в дальний угол, где попрохладней и нет сквозняка, в тень, чтоб сохла медленно, ровно, не трескаясь. И ждала. Несколько дней ждала, томилась, всё косилась в угол, как там мои горшочки. Подсыхали они, светлели, твердели. Бралась я за другое дело, а сама нет-нет да и пощупаю: не пора ли.

А как просохли до звона, настал черёд самого страшного, обжига. Тут я робела пуще всего. Знала: сырой горшок огня не любит, в нём прячется вода, и коли сунуть его в жар разом, вода вскипит, пар разорвёт стенку, и пиши пропало. Стало быть, грей исподволь. Я не совала их в самое пекло, а сперва выставила вкруг печи погреться, привыкнуть, потом ближе, потом обложила жаркими углями кругом, всё подкладывая, всё прибавляя огня, медленно, час за часом.

И всё ж не уберегла. Вдруг в огне грохнуло, будто кто выстрелил, я аж присела. Один горшок лопнул, разлетелся черепками. За ним, погодя, треснула с сухим щелчком одна из мисок, развалилась надвое. Видать, не досохли в нутре, либо я поспешила с жаром. Сердце упало. Гляжу, как трудов моих не стало, и хоть плачь.

Но не все. Остальные стояли в жару, краснели, накалялись и держались. Я грела их долго, дотемна, потом дала остыть так же неспешно, не выхватывая из жара на холод, чтоб не полопались напоследок.

Наутро я выгребла их из остывшей золы. Два горшка и плошка. Закопчённые, в краснину, звонкие. Постучала по боку ногтем, отозвалось чисто, как у настоящего. Налила в горшок воды из ручья. Держит. Не течёт, не сочится. Держит воду мой горшок, слепленный из берегового ила голыми руками.