Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 76 – Ольга Вереск

Парень занял наше место рюкзаком. Видит меня, даже не шевельнётся. Лена просит убрать. Вздыхает, сбрасывает на пол и задевает меня локтем, будто места мало, а я мешаю ему тут.

Я сажусь.

Следующие полтора часа записываю почти каждое слово. Механически, не понимая половины. Но в тетради остаётся текст. Завтра смогу прочитать. Это лучше пустого листа.

Один раз сзади включают знакомое «поцелуй». Преподаватель прерывает объяснение и требует выключить телефон. Я не оборачиваюсь. Лена записывает время на полях.

Голос из динамика бьёт между ног раньше, чем в уши. Свожу колени. Пишу формулу криво.

До конца занятий долго.

В столовую не идём, покупаем булочки и устраиваемся на лестнице. Кусок застревает во рту. Жую, смотрю в одну точку, пока Лена не забирает пакет. Заворачивает недоеденное и суёт мне в сумку.

Куратор отвечает перед последней парой: ждёт завтра утром, без остальных. В конце спрашивает, нужна ли мне помощь сейчас. Перечитываю вопрос. Не понимаю даже, о чём могу попросить.

Нужна. Только я не знаю, какую можно попросить.

Чтобы все забыли мой голос? Чтобы у Андрея в телефоне ничего не осталось? Чтобы я могла наклониться за упавшей ручкой и не ждать смешка?

Чтобы его рот снова был только моим — и чтобы я имела право этого хотеть. Этого просить нельзя.

Отвечаю, что приду. Про маму пишу отдельно: она после операции, пожалуйста, звоните мне. Следом добавляю сегодняшнюю съёмку, хотя уже сообщала про столько всего. Отправляю.

Из аудитории выходит Марина.

— Ты на меня тоже пожаловалась?

Я убираю телефон в карман.

— Ты меня снимала.

— Господи, там даже лица почти нет. Я удалила.

— Только у себя? — спрашиваю, с трудом сдерживая раздражение.

— А где ещё? — Марина вскидывает брови.

Она раздражённо отбрасывает волосы. Рядом останавливается её подруга, смотрит то на неё, то на меня.

— Покажи.

— Я не обязана тебе телефон отдавать.

Знаю. Даже спорить уже нет сил.

— Тогда не говори, будто я должна тебе поверить.

Марина достаёт телефон сама, поворачивает экран. Пустая переписка. Я не успеваю разобрать название, она уже убирает руку.

— Всё. Успокоилась?

— Ты отправляла кому-нибудь ещё?

— Семенова, отстань. Разбирайся со своим Зверевым.

Она задевает меня сумкой. Её подруга задерживает взгляд на моём предплечье. Подтягиваю рукав. Зачем прячу? От стыда жарко, хотя виновата не я.

На паре открываю тетрадь с самого начала. Ещё ровные записи, аккуратно выделенные определения. Между страницами квитанция из аптеки, которую забыла выбросить. Дата за несколько дней до маминого приступа.

Тогда мне казалось, что самая большая проблема — где взять деньги.

Мама жива. Расправляю угол тетради. Почему тогда хочется забиться под стол и переждать всех?

Лена наклоняется ко мне:

— Тебе воды?

Качаю головой. Потом всё же беру её бутылку. Один глоток получается, второй тоже. Она отворачивается к доске, словно ничего особенного не произошло.

На экране телефона появляется неизвестный номер. Первое сообщение — знак вопроса. Следующее спрашивает, свободна ли я вечером.

Мой номер раздавали ещё до этой рассылки. Я помню объявление, помню, как просила убрать. Хочется наорать. Голосовым, длинным, до сорванной глотки.

Вместо этого сохраняю сообщение и блокирую номер.

Телефон кладу экраном вниз. Он снова загорается, и я вздрагиваю всем телом. Но это больница напоминает время посещения. Обычное уведомление.