Книга Внук Персея. Книга первая. Мой дедушка — Истребитель, страница 130 – Генри Лайон Олди

«Ха-ай, — разнеслось над округой, — гроза над морем…»

— Персей, — шепнули в охране. — Боги! Сам Персей…

И пошло, покатилось от головореза к головорезу:

— Убийца Горгоны!

— Сын Златого Дождя!

— Персей…

— Он не боится!

— Он один, и не боится…

— Глупцы! — бросил Пелопс, и шум смолк. — Когда он боялся за себя? Он не боится даже за жизнь внука. Да, это и мой внук. Но часто ли родство останавливало меч? Рискни мы — нам не успеть и пальцем коснуться мальчика… Он это знает. Он хочет, чтобы узнали все.

Проклятый обернулся к охране:

— Мы едем в гости. К моему любимому родичу, великому Персею. В гости, и только в гости. Все поняли? А кто забудет, того я скормлю псам!

Говорят, на этих словах Персей был осыпан цветами, упавшими с неба. Говорят, в воздухе разлился дивный аромат вина. Еще говорят, что сладкозвучный хор пропел хвалу богоравному герою. Так Дионис-Олимпиец восславил своего смертного брата. И клятва Стиксом не упала на кудрявую голову бога. Цветы, вино, хор — разве это вмешательство в судьбу? Конечно же, нет.

Кто и без цветов не знал, что Персей — велик?

Ворота трещали под ударами тарана. Со стен аргосского акрополя в осаждающих летели камни и дротики. Но тиринфские щитоносцы знали свое дело. Выстроившись в осадную «черепаху», они накрыли таранную команду панцирем, способным выдержать удар Зевсовой молнии. Щиты по бокам, щиты сверху и спереди. Из «пасти» рукотворного монстра в ворота бил окованный медью фаллос-гигант — размеренно и неотвратимо.

Так насильник-сатир терзает нимфу.

— Смола!

Черепаха попятилась. Двое или трое замешкались — и тут же с истошными воплями покатились по щебню: черные, дымящиеся головни. Люди корчились в пыли, похожие на раздавленных червей. Только черви корчатся молча. Черепаха вновь качнулась вперед, накрыв обваренных. В новый удар чудовище вложило всю свою ярость. Грохот, скрежет — ворота рухнули, придавив защитников. Черепаха мигом ощетинилась жалами копий, превратившись в ежа. По створкам ворот, давя в кровавую кашу бедняг, прижатых к земле, загремели тяжкие, подбитые гвоздями эмбаты^[118] тиринфян.

За воротами их ждал строй аргивян, наглухо перекрыв узкий коридор. Горели ненавистью взоры в прорезях шлемов. Горела на солнце острая бронза, предвкушая кровь жертв. Горела кровь в жилах — злой, беспощадный пожар. Гвардия избранных — лучшие бойцы ванакта, соль войны — согласны были умереть, если их тела закроют дорогу захватчикам.

Тиринфяне перешли на бег, набирая разгон.

Миг — и волна с оглушительным лязгом врезалась в берег. Треск ломающихся копий; хрип тех, кому не повезло. Аргивяне устояли. Враги замерли: щиты в щиты, глаза в глаза. В дело пошли мечи — другое оружие утратило смысл. Ни отступить, ни замахнуться для броска, ни зайти сбоку… Надо держать строй. Держать — и рубить, жалить, язвить острием и лезвием, надеясь добраться до плоти незванного гостя раньше, чем гость доберется до твоей.

К тиринфянам уже спешила подмога, вливаясь в акрополь. Так поздней осенью ручьи вливаются в пересохшее русло Инаха. Аргивяне стояли насмерть, не отступая ни на шаг. В пятнадцать рядов, сменяя павших в мгновение ока. К ним из дворца тоже мчалось подкрепление.

С галерей хлынул дождь стрел.