Онлайн книга «Внук Персея. Книга первая. Мой дедушка — Истребитель»
|
— Ну и ладно, — буркнул Гермий. — Ну и выведет. Память к ней, конечно, вернется, но не вся. Опять же, имя придется менять. Дырявая башка, чужое имя — да пусть живет, не жалко!.. — Замолчи, — попросил Персей. Взявшись за рукоять меча, он шагнул к лестнице. — Остынь, — ухмыльнулся Гермий. — Он тут не появится. Он идет в гиперейский храм Артемиды. Там тоже есть выход. Я что, дядиных коридоров не знаю? — Перенесешь меня туда? — Поздно. Да и не станет он с тобой встречаться. — Почему? — Сейчас ему некогда. Его ждет Олимп и драка за место. А потом… В случае победы клятва отца распространится и на него. Нет, Убийца, ты его больше не увидишь. — А в случае поражения? Лукавый не ответил. Он изо всех сил надеялся, что в словах Персея кроется отзвук пророчества. Что гордец-Аполлон или бешеный Арей заступят дорогу чужаку — и сумеют, выдюжат… Клятва, вспомнил он. Мало выдюжить. Победителю Диониса придется вытерпеть и год мертвого сна, и девятилетие изгнания. Хорошенькая награда за доблесть! — Идем, — вздохнул Гермий. — Я провожу тебя до побережья. 11 — Что? — Да, господин мой! — жрец кивал мелко-мелко, с завидным усердием. И статью, и повадкой служитель Гестии был роднёй воробью, клюющему зерно. — Я говорю чистую правду! — Уступила свое место? — Именно так, мой господин! — На Олимпе? Сошла на землю по доброй воле? — О да! — Чтобы Дионис мог стать полноправным Олимпийцем? — Мой господин все понял наилучшим образом! Пелопс Проклятый, сын Тантала, владыка Элиды, Олимпии, Аркадии и многих иных, обильных зерном и шерстью областей, в задумчивости смотрел на жреца. Лицо Пелопса, и так багрово-синее, сделалось цвета грозовых сумерек над морем. Охрана без страха воспринимала метаморфозы хозяина. Охрана привыкла. Если тебя зовут Пелопс, вряд ли кто-то удивится, стань твои щеки лепестками фиалок[117]. — Это сказала тебе сама богиня? — Великая Гестия позапрошлой ночью явилась мне, недостойному, во сне. Закрой рот, болван, возгласила она, и слушай. Отныне я покидаю Олимпийскую Дюжину, уступая место в собрании богов моему племяннику Дионису. Дабы избежать распрей в высоком семействе, я нисхожу на землю. Объяви мою волю всем, кто посетит храм: любой город, хранящий огонь в домашних очагах, должен явить мне свое гостеприимство… — Хватит. Пелопс взялся за бороду. Его бороде завидовали — кудрявой, завитой колечками. Матерый политик, зная толк и в договорах, и в предательствах, Пелопс не сомневался в словах жреца. Другое дело, что между слов, как поют аэды, пасутся самые жирные овцы. Дабы избежать распрей? Ха! Старшая дочь Крона и Реи спасла Олимп от битвы, способной пошатнуть гору. Вряд ли Аполлон с Артемидой, или Арей-шлемоносец уступили бы брату-самозванцу свое место за столом… — Я возведу мудрой Гестии храм, — сказал сын Тантала. — В Писе. «А может, в Тиринфе, — подумал он. — Или в Аргосе. Весной или летом. Все будет зависеть от того, что я увижу в Тиринфе. Если слухи правдивы…» — Богиня отметит рвение моего господина! — Радости моей нет предела… Оставив бороду в покое, Пелопс почесал плечо. Белое, с желтым отливом — на фоне смуглого тела и темного лица оно выделялось ярким пятном. Сейчас отметину скрывала одежда. Плечо на легендарном пиру, когда Тантал проверял всеведенье богов, съела не Гестия, а ее сестра Деметра. Какая разница? Зазеваешься, эти Олимпийцы тебе все отъедят. А вот пришьют ли заново — еще вопрос. Когда твой отец в Аиде вечно мучается от голода и жажды, становишься болезненно чувствителен к вниманию богов. |