Книга Гонец в преисподнюю, страница 162 – Генри Лайон Олди

Он дрожал всем телом. Пытался вжаться в стену.

— …и ты родился на материке, в Сямыни, где у тебя три мебельных магазина и доля в судовладельческой компании, а затем приплыл на Окинаву в поисках новой жизни… Тогда, мой верный, мой честный Фудзи, я вспомню, что каонай можно убивать безнаказанно — и закончу то, что не доделал ночной убийца с острым ножом. Впрочем, он бы это сделал быстро, а я, уж поверь моему слову, получу полное и окончательное удовольствие.

И я возвысил голос:

— Хватит мне трупов! Хватит похищений! Говори!

Я солгал вам, господин.

Мне нет прощения. Смерть — мельчайшее из наказаний, каких я достоин.

При первой встрече я сказал вам, что я — Ху Цзя из Сямыни, мебельщик и судовладелец, который незаконно приплыл с материка на Окинаву, намереваясь совершить преступное фуккацу.

Из всего этого правда — только намерение.

Моё имя — Лю Фань, я составитель и толкователь календарей. Я родился и прожил долгую жизнь здесь, на этом острове, в деревне Кунинде, которую вы зовёте Кумэмурой, служа в деревенской управе. Лю Синь, производитель бумаги и чернил, кого вы, господин, зовёте Рюсэном, — мой племянник. Лю Хо, ваш секретарь, — мой внучатый племянник.

Покойная Минчжу, убитая в базарный день, — моя несчастная жена.

Вместо меня родственники похоронили гроб, полный травы. О, лучше бы моё тело лежало в этом гробу, стократ лучше! Тогда я не испытывал бы таких страданий.

На допросе я испугался сказать вам всё это, открыть душу. Клянусь, я боялся не за себя, — мне уже было нечего терять. Я опасался за семью, полагал, что узнав о моём преступлении, вы начнёте преследовать их всей мощью закона Чистой Земли. Позднее, узнав, что ваши законы не трогают членов семьи человека, решившегося на корыстное фуккацу, я решил было открыться вам, но снова испугался, сильней прежнего.

Вы спросите, чего я боялся?

Презрение соседей, какое непременно бы обрушилось на семью Лю, как только люди прознали бы о случившемся, — страшная кара. Жизнь в Кунинде превратилась бы в мучение для моих близких. Они были бы вынуждены переехать на другой остров Рюкю, где их никто не знал бы, или даже в Поднебесную, утратив уважение окружающих и бросив всё, что нажили поколениями.

Страшная участь, и всё из-за меня, глупца!

Да и как я мог после честного признания предстать перед женой в этом ужасном облике? Это убило бы её верней шила, вонзившегося меж рёбрами.

Когда я узнал о смерти Минчжу, моё сердце облилось кровью. Вы, должно быть, видели, господин, что со мной творилось, как я лгал, что болен, желая остаться в управе. Оказавшись дома, пусть даже у ворот, я едва не упал без чувств. Каждый миг был пыткой, каждый вздох разрывал грудь на части.

Когда же я узнал, что мою жену убили, — вне сомнений, из-за меня! — моё сердце сгорело в костре ненависти к самому себе. Я сказал вам, что заболел? Болезнь — пустяк, пылинка в сравнении с той лавиной, что обрушилась на меня. Да я тысячу раз умирал заживо, желая последовать за Минчжу, и не мог умереть!

Лучше бы убийца зарезал меня этой ночью. Лучше бы я бездыханным упал на дно выгребной ямы, а душа моя отправилась в ад грязи и нечистот.

Стократ лучше! Тогда бы мне не пришлось каяться перед вами, задыхаясь от стыда.

Простите, господин. Сейчас я продолжу.