Книга Гонец в преисподнюю, страница 159 – Генри Лайон Олди

Намерение что-то выведать у страдающего, утомлённого, размягчённого обильной едой и крепкой выпивкой гостя?! Чиновника, присланного на Окинаву ведать делами фуккацу?!

Несостоявшийся застольный разговор с первым министром — тайна для меня. Зато я уже знаю содержание другого разговора, который ждёт меня дома. Я не знаю главного: как мне станут отвечать? Доброй волей? По принуждению? Или ответы придётся выбивать силой, вырубать киркой, словно фрагменты золотой жилы из крепкой скалы?

Этого я не знаю.

Ничего. Скоро узнаю.

Гонец в преисподнюю, думаю я. Гонцы в преисподнюю. Нет, пожалуй, не каждый мертвец — гонец. Гонец приносит весть от кого-то важного, имеющего вес и влияние, а не от себя самого. Покаяться в собственных грехах, похвалиться добродетелями, — это не обязанности гонца. Настоящие гонцы — люди, пережившие фуккацу или связанные с ним: родня, друзья и подруги, сослуживцы перерожденца.

Или убийцы.

Убийца своим приходом говорит князю Эмме и всей адской канцелярии: фуккацу свершилось, закон будды Амиды действует. Я наказан, вот что говорит он. Перерожденец, когда он проживёт отпущенный ему срок и сойдёт в могилу, тоже говорит чиновнику преисподней: мне была дарована новая жизнь в чужом теле. Фуккацу свершилось, закон будды Амиды действует.

Я спасён, вот что говорит он.

И каждый, кто был хоть краем связан с фуккацу, знаком с перерожденцем или убийцей, вспоминая этот эпизод своей жизни, говорит потустороннему миру, как гонец: закон будды Амиды действует, я жил в Чистой Земле.

Гонец за гонцом. Возможно, закон всё ещё действует, и мы живём в Чистой Земле, потому что гонцы подтверждают это, выйдя за границы обыденного плотского существования.

Луна светит в спину.

Тень всадника опережает меня. Она торопится, я не тороплюсь.

Фыркает лошадь. В небе с оглушительным карканьем пролетает стая ворон. Ветер нападает, исчезает, шутит шутки. Зябко. Я плотнее запахиваю верхнее кимоно. Секретарь министра предлагал мне тёплый плащ. Я отказался, и зря. Сопровождение мне тоже предложили, я и от него отказался.

Въезжаю в переулок, где стоит мой дом. Тянутся заборы.

Слышу крик.

И не сразу понимаю, что кричит Фудзи. Кричит от боли.

От страха и боли.

Лошадь вскидывает голову. Я вскидываюсь в седле. Что происходит?! Фудзи кричит снова, крик мечется по двору, как потерянный, эхом врывается в дом, и следом кричит уже совсем другой человек.

— Ах ты негодяй!

Это Широно. Его голос. Кто негодяй? Фудзи? Почему негодяй? Безликий совершил что-то непотребное? Широно бьёт Фудзи?! Моего слугу в моё отсутствие?!

Я не понимаю, что происходит. Не успеваю сообразить, прийти к каким-то выводам, просто ударить лошадь пятками или ладонью по крупу, — вместо плетей у меня за поясом тяжёлый боккэн, таким лошадей не бьют! Ничего я не понимаю, не успеваю, ошеломлённый воплями, а ещё потому, что с забора мне на голову прыгает, — падает, валится, орёт благим матом, не ожидая поздней ночью встретить всадника, да ещё и прямо под собой! — какой-то человек.

Вылетаю из седла. Мы оба вылетаем из седла.

Лошадь ржёт. Лошадь галопом уносится прочь.

Чудом вскакиваю на ноги. Падение вышибло из меня дух, внезапность стычки ударила в голову дубиной, обмотанной тряпьём. И всё-таки я уже стою. В руке — меч. Деревянный меч.