Книга Пешка бронзового века, страница 163 – ИМП

Весь остаток дня Малка провела как на крыльях. Даже стрельба с Муакашей не смогла отвлечь её от одной-единственной, согревающей мысли: скоро. Совсем скоро мать будет свободна, а там — там уже можно думать, как быть дальше, как забрать её к Соле и духу, как объяснить всё это Веде, которая наверняка сначала не поверит собственному счастью. Она уже видела в голове, как приведёт мать к пещере, как познакомит с духом, быть может, тот вылечит те раны, что не успели зажить сами по себе, — и от этих картин на душе становилось так легко, что даже промахи на тренировочной площадке в этот день её ничуть не расстроили.

— Ты сегодня будто сама не своя, — заметил Муакаша, разглядывая её с любопытством, пока она в третий раз подряд посылала стрелу мимо привычной мишени, вместо этого попадая в самый край снопа. — Заболела?

— Мою мать отпустят, — не удержалась Малка, хотя и понимала, что рано хвастаться несбывшимся, начав вываливать всё, что накипело на душе. — Скоро уже, жду не дождусь. Старейшины пообещали.

Муакаша посмотрел на неё с неожиданной, несвойственной ему серьёзностью, без обычной насмешки в глазах.

— Хорошо, если так, — сказал он просто, и Малка впервые уловила в его голосе что-то похожее на настоящее сочувствие, а не привычное подтрунивание.

* * *

С самой первой их встречи Веду приводили к ней почти каждый день — сперва под охраной, ненадолго, но, выяснив ситуацию, шурахи проявили понимание, и Веду почти поселили с Малкой. Нет, каждый вечер за ней приходили и уводили обратно в загон для рабов, но днём они были вместе.

В первый раз, когда мать переступила порог отведённой Малке землянки, обе застыли на миг, будто боясь, что стоит пошевелиться — и видение рассыплется. Потом бросились друг к другу разом, и Малка почувствовала, как всё то, что копилось внутри неё долгими месяцами разлуки, страха и одиночества, вдруг хлынуло наружу единым, неудержимым потоком слёз. Веда гладила её по волосам исхудавшей, дрожащей рукой, что-то бормоча — не то заговор, не то просто бессвязные, захлёбывающиеся слова благодарности неведомо кому, — и обе они долго не могли произнести ничего внятного, только всхлипывали, вцепившись друг в друга так, будто каждая боялась, что вторая снова исчезнет, стоит ослабить хватку.

С тех пор так повелось: каждый раз, завидев мать, Малка срывалась с места бегом, невзирая на то, кто рядом и что подумают, — и охрана, поначалу пытавшаяся сдерживать подобные порывы, вскоре смирилась, лишь качая головами да переглядываясь между собой с той смесью снисходительности и лёгкого недоумения, с какой смотрят на чужие, но понятные всем эмоции.

Они сидели рядом на пороге землянки, взявшись за руки, и говорили, говорили без остановки, будто пытались за считаные часы наверстать всё то время, что провели порознь, не зная, жива ли другая. Веда рассказывала, что молила духов и богов за неё, за Малку. Читала заговоры, просила духов о помощи. Не за себя просила — за дочь, и духи услышали, точнее дух. Рассказывала о рудниках — скупо, неохотно, обходя самые неприятные подробности, но и того, что рассказывала, хватало, чтобы у Малки сжимались кулаки от бессильной злости: про то, как приходилось часами дробить камень в темноте, освещаемой лишь чадящими лучинами; про то, как некоторые из женщин, ещё в самом начале работавшие рядом с ней, так и не пережили этих работ, кто под обвалом, кто просто умер без всякой причины. Однажды целая смена погибла, включая охранников. Веда знала, что это духи наслали на них смерть. Страшно там, дочь. Очень страшно на рудниках. Умолчала про надсмотрщиков, для которых рабыня была не поводом для снисхождения, а лишним поводом для утоления похабных желаний.