Книга Дело чести, страница 114 – Андрей Булычев

— Принимай! Принимай коня! К генералу! Срочно!

Алексей встретил его в кабинете. Зарубаев, красный от морозца и быстрой езды, потоптался у порога, снимая шапку.

— Ваше превосходительство, — начал он, и голос его задрожал, — известие, какие редко приходят. Государь наш, Павел Петрович… скончались. В ночь с одиннадцатого на двенадцатое марта, в своём Михайловском замке. В манифесте сказано, что от апоплексического удара. На престол вступил сын его, законный наследник Александр Павлович.

Егоров молчал. В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном дворовые мужики, перекликаясь, сбрасывают слежавшийся мартовский снег с крыши амбара.

— Апоплексический удар, — повторил он, не столько вопрошая, сколько размышляя вслух.

— Точно так в манифесте сказано, — подтвердил исправник. — Я ведь, ваше превосходительство, по самым уважаемым людям уезда самолично разъезжаю и оповещаю, по остальным-то уж курьеры. Приказано пока — всем быть верными присяге новому императору, а более ничего не велено. Надобно вам к завтрашнему дню в Козельск, в приходской храм явиться, где батюшка и зачитает установленный Синодом текст, а вы уж затем и подпишете клятвенное обещание. Всё как положено, как и ранее, когда матушка-императрица преставилась. Царствие ей небесное, — и он истово перекрестился на образа. — Поеду я, ваше превосходительство, мне ещё за сегодня пять усадеб нужно проехать. Сами понимаете, служба не терпит — надобно непременно за сегодня всех успеть оповестить. Ну так ждём вас, ваше превосходительство…

— Буду, — коротко ответил Егоров. — Не смею вас задерживать, Сергей Ильич.

Зарубаев поклонился и, пятясь, вышел из кабинета. Алексей остался один. Подошёл к окну. На дворе, возле конюшен, стояла суматоха: дворовые, узнав о скором приезде исправника, уже шептались, собираясь кучками. Кто-то крестился, кто-то охаживал коня.

«Апоплексический удар», — звучали в голове слова исправника. Что-то в этой казенной, слишком уж гладкой фразе заставило Алексея внутренне содрогнуться. Та давняя, размытая и сильно придавленная событиями здешней жизни память вдруг глухо отозвалась изнутри, словно пробиваясь сквозь слой прожитых тут лет. Это прежнее знание не явилось отчетливой, совершенно сформулированной мыслью, нет — оно скорее обернулось мгновенным, леденящим предчувствием. В уме сами собой, точно со страниц когда-то читанных исторических книг, проступили чужие, вековые слова и страшные сцены заговора — Санкт-Петербург, утонувший в глухой полуночной черноте Михайловский замок. Промерзшие анфилады, где от сквозняков судорожно колыхались редкие свечи, пуская по стенам уродливые бегущие тени. Кучка подвыпивших господ, удар в висок тяжелой табакерки, затянутый на шее офицерский шарф… Все то, что в прежней его жизни было лишь сухой главой из учебника о дворцовых переворотах, теперь роковым образом сошлось в одну точку. Исправник еще только сбегал с крыльца, спеша перехватить поводья коня, а у Алексея уже не оставалось сомнений: государь убит, и убит подло, в результате заговора самых близких к трону людей.

Он вспомнил Палена. Вспомнил его крадущуюся походку, холодные глаза, тихий, вкрадчивый голос в карете. Тогда, на обратном пути с завода, граф говорил о странных временах, о недовольстве государем, о том, что «…в России скоро быть переменам, и к ним нужно быть готовым» и что патриоты ему, Алексею, доверяют, они его «помнят и ждут»… И как бы невзначай намекнул, — нет, Пален даже, пожалуй, не намекнул, а именно предложил — чтобы в нужный час он мог оказаться полезен, вместе со своими егерями. «В случае крайности, — именно так сказал Пален, — вы должны быть готовы защитить наследника». А ведь именно для этого граф и сам готов был посодействовать возвращению его к службе, но Алексей отказался. Твёрдо и без всяких колебаний. И вот теперь, когда пришла весть из Петербурга, всё окончательно встало на свои места. Был ли Пален в числе заговорщиков? Или он только знал, но не мешал? А может, и вовсе даже отстранился, ведь он и так был у самого трона? «Нет, — ответил сам себе Алексей, чувствуя, как холодеет внутри, — он не просто знал. Он сам готовил государю смерть, но ему нужна была опора, нужны были те, кого он звал „патриотами“ — люди, имеющие в армии верную силу и вес».